Книга Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки, страница 164 – Виктория Богачева

— Это зависит от Ивана Кирилловича, — сказал он. — И от вас, Вера Дмитриевна.

Я не смогла сдержать дрожи, стоило вспомнить безумное, перекошенное ненавистью лицо Лилианы. То, как она смотрела, как кричала, как плевалась словами... Никогда не смогу забыть.

— Можно заставить её лечь куда-нибудь на лечение? Навсегда. Она опасна и не в своём уме, — пробормотала я сквозь зубы, стараясь говорить тише, чтобы не выдать дрожь в голосе.

— Думаю, что это возможно... — после паузы кивнул Субботин.

— Её нужно судить, — вклинился в беседу Давыдов. — Она не так безумна, как вы думаете.

— Я всё знаю, — нетерпеливо возразила я. — Это будет грандиозный скандал, наши имена изваляют в грязи.

— Слухи уже ползут, — безжалостно напомнил он.

— И что может сделать суд? — продолжила я как ни в чём не бывало. — На каторгу её не отправят... В Сибирь — тоже. Лучше уж закрытая лечебница.

Давыдов с сомнением покачал головой. Я даже не стала его переубеждать. В конце концов, всё это было неважно. Главное, чтоб поправился князь.

К концу вечера особняк Урусова стал напоминать мне гостиницу. Многие его приятели, услышав о произошедшем, заезжали лично. Они не задерживались надолго и смотрели на меня с интересом, которого даже не скрывали. Зато Александра, которой обо всём рассказала Глафира, осталась. Как и Давыдов, и Субботин, и сестра князя. Они не расходились, и весь день мы провели вдвоём.

С некоторой тошнотой я всё ждала визита вдовствующей княгини Урусовой, но она даже записку не прислала, чтобы осведомиться о здоровье сына. Когда я, не выдержав, заговорила об этом с баронессой Штейн, та лишь пожала плечами.

— Ничего нового, Вера Дмитриевна, — с печальным вздохом произнесла она. — Ничего нового.

Глубоким вечером гости всё же разъехались, и в особняке осталась только я и сестра милосердия. Доктор тоже уехал, велев следить за князем и вызвать его посыльным, если понадобится. Мне постелили в гостевой спальне, но я заняла уже ставшее родным кресло возле кровати Урусова, отправив отдыхать сестру милосердия.

Разбужу её, когда совсем устану.

Я закрыла глаза всего на секунду. Только моргнула, как мне показалось. Но когда открыла, то увидела, что Иван смотрел на меня.

Не так, как утром, не в бреду, а по-настоящему. Осознанно. Его взгляд был ещё мутным от боли и лекарств, но вполне ясным, живым.

— Вера… — хрипло выдохнул он. — Ты всё ещё здесь?

Я наклонилась ближе.

— А где же мне быть? — прошептала я.

Уголки его губ чуть дрогнули. Урусов попытался пошевелиться, но я тут же сжала его запястье.

— Не двигайся. Доктор запретил.

Острое облегчение разлилось по телу, и я обмякла в кресле почти без сил. Так бывает, когда долго держишься, истощая внутренние резервы, в ситуации стресса или опасности. А потом в один миг всё меняется, и вот я уже не могла пошевелиться.

— Ты сама спала?

Я удивлённо моргнула, узнав этот требовательный, недовольный тон.

Откуда только силы взялись!

— В театре ты мне больше нравился, — буркнула я и услышала его хриплый смех.

— Я всё помню, — поспешил сообщить Урусов. — Каждое твоё слово. И что любишь, и что пойдёшь за меня.

Я пригляделась к его лицу. Кажется, доктор слишком сильно напичкал его лекарствами. Боли князь не чувствовал, вот и разговорился.

— Я подумаю, — пригрозила полушутя.