Книга Травница и витязь, страница 187 – Виктория Богачева

Баню утром топить не стали, так что пришлось им согреваться самим, уже в избе. Наскоро поели, что собрала для них на стол жена старейшины, и отправились восвояси. Перед тем как уезжать, Крутояр опустошил кошель, отдарившись за постой серебром.

Всю дорогу до Нового града княжич силился припомнить, как же они добрались до поселения накануне в темноте, но в памяти ему словно кто-то сделал огромную прореху, и часть её буквально исчезла. Ещё он спрашивал про себя, не солгал ли ему Вячко. Может, он — единственный из всех, кто запомнил?.. Но вслух об этом княжич не заговаривал. Довольно того, что оберег Перуна вернулся туда, где ему полагалось быть: на воинский пояс рядом с ножнами.

Стоило появиться на подворье наместника Стемида, как Крутояр отвлёкся от всего, что приключилось ночью у ведуна. Вечеслав готовился к сватовству, а княжич сперва показался на глаза отцу, а после взялся за обязанности дружки. Наведался к дядьке Стемиду и Рогнеде Некрасовне, проследил, чтобы не забыли про каравай, собрал целую толпу, чтобы идти в горницу к Мстиславе, выцепил Лютобора и велел приглядывать за сестрой, чтобы та никуда не ушла, а под конец едва ли не силком вытолкал из горницы Вячко, который никак не решался сделать первый шаг.

Ну, а после княжичу сделалось совсем весело. Обрядовые слова лились у него изо рта сладкой песней, выторговывать невесту у наместника и Рогнеды Некрасовны было одно удовольствием, коситься на белого, как молоко, Вечеслава — и того краше.

С весёлым злорадством Крутояр припомнил, как Вячко утром извалял его в снегу, не дав себя побороть, и решил, что пообещает Мстиславе в дар от жениха и меха, и серебро, и каменья, и смирную кобылку...

Сватовство перешло в празднование, и уже глубокой ночью Крутояр буквально рухнул на лавку без сил, вымотавшись за последние дни, и спал крепко, и его не мучили ни сны, ни воспоминания об избе старика-ведуна.

А на утро веселье закончилось. Князь, который дал сыну вольную и позволил творить, что хотелось, позвал к себе в горницу и сказал, что вечером они отправятся к боярину Звекши Твердиславичу.

Уже на другое сватовство.

Крутояр, который обо всём давно знал, только кивнул. Сторонний человек не признал бы в нём сейчас юношу, который ещё вчера утром боролся с Вечеславом в снегу, а вечером веселил на сватовстве всех своими присказками да прибаутками. Даже слабые отголоски улыбки слетели с жёстких губ, серые глаза смотрели настороженно и спокойно, и лицо, которое накануне назвали бы открытым, стало вдруг чужим.

И князь, который знал, что сын понимает, для чего и почему заключается этот союз, всё же чувствовал за собой... не вину, нет, но сожаление. Он хотел бы выбрать Крутояру другую невесту.

Но не мог.

— Твоя матушка выспросила у Рогнеды Некрасовны о той девочке. Она от второй жены боярина, он не воспитывал её, привёз в терем лишь весной. Говорят, она красавица и станет ещё краше.

Крутояр усмехнулся и сказал только.

— Не тревожься, отец.

На подворье к боярину Звекше вечером вошла огромная толпа. Ну, не мог же ладожский князь явиться на смотрины с пустыми руками. Рукобитие назначали на другой день, а нынче должны были показать будущую невесту жениху.

Довольный боярин пригласил всех за столы: с трудом разместились, пришлось сидеть тесно, соприкасаясь плечами. Звекша Твердиславич на толпу поглядывал с неясной тревогой: вроде как и впрямь негоже ладожскому князю без сопровождения ходить, но слишком уж много он взял с собой народу.