Книга Брошенная снежная королева дракона, страница 105 – Юлий Люцифер

И без шанса что-то сжечь до моего следующего вопроса.

Хедрин впервые по-настоящему побледнел.

— Вы не имеете…

— Я — королева этого дома, — сказала я. — А вы только что сами помогли мне вспомнить, как много здесь было построено на том, чтобы я чувствовала себя иначе.

Торвальд взял его под локоть без грубости, но так, что спорить стало бессмысленно.

Морвейн открыла дверь.

Когда Хедрина уводили, он все же остановился на пороге и повернул голову ко мне.

— Если вы разрушите этот порядок до конца, — сказал он, — север не простит вам цену правды.

Я смотрела спокойно.

— А я не собираюсь больше жить ценой вашей лжи.

Он ушел.

Дверь закрылась.

В первом северном зале стало тихо так, будто сам дом выдохнул лишнего человека из своих старых костей.

Мы остались вдвоем.

Снова.

Я не хотела этого.

И одновременно понимала: от этого разговора уже не уйти.

Он стоял в нескольких шагах.

Все такой же высокий, опасно спокойный, но теперь без старой неприступности. Я видела в нем сразу все: короля, мужа, мужчину, который однажды сделал чудовищный выбор, думая, что спасает, и с тех пор жил в последствиях этого выбора как в собственной темнице.

— Почему ты не сказал мне этого раньше? — спросила я.

Он ответил не сразу.

— Потому что потом, когда Лиору забрали… — Он сглотнул, впервые за весь разговор позволив голосу стать почти неровным. — Потом уже невозможно было признаться, что часть дороги к этому я проложил сам.

А после печати ты… она…

Ты перестала быть той, кому можно было сказать это и получить не только боль, но и понимание.

Я медленно кивнула.

— Значит, ты выбрал молчать.

Снова.

— Да.

— Как удобно.

— Нет, — сказал он тихо. — Ничего удобного в этом давно не было.

Я посмотрела на старый символ союза на полу.

Крыло и корона.

Ложь и долг.

Брак, который мог стать настоящим слишком поздно и слишком дорого.

— Ты ведь все равно любил ее, — произнесла я.

Не вопрос.

Вывод.

Он очень медленно поднял глаза.

— Да.

Вот и все.

Одно слово.

Но в нем было столько сдержанного, запоздалого, обреченного, что лучше бы он солгал.

Потому что это слово превращало их историю не просто в политическую катастрофу.

В трагедию двух людей, которых учили любить так, будто любовь — еще один государственный риск.

Я закрыла глаза на секунду.

Ненавижу это.

Ненавижу его.

Ненавижу то, что понимаю больше, чем хотела.

— А теперь? — спросила я тихо.

Он не ответил сразу.

Потом сделал шаг ближе.

Один.

— А теперь, — сказал хрипло, — я вижу перед собой женщину, которую когда-то пытался спасти слишком жестоко, потом потерял слишком надолго, а теперь уже не имею права ни на что, кроме правды.

Если она тебе еще нужна.

У меня по спине прошел холод, не связанный со льдом.

Опасный ответ.

Очень.

Потому что в нем не было красивого признания.

Не было просьбы.

Не было даже надежды.

Только голая, поздняя честность.

Я посмотрела на него очень прямо.

— Правда мне нужна, — сказала. — Но не путай это с тем, что я готова простить все, что вы сделали из любви к трону, к ребенку или друг к другу.

Это не одно и то же.

— Я знаю.

— Хорошо.

Я отвернулась первой.

Потому что если бы продолжила смотреть, разговор стал бы уже не про Хедрина, не про часовню и не про Лиору.

А к этому я не была готова.

Пока.

— Идем, — сказала я. — У нас теперь есть не только ответ, почему ты меня отверг.