Книга Брошенная снежная королева дракона, страница 80 – Юлий Люцифер

Потом заговорил лорд-казначей — полный, мягкоголосый, тот самый, которого я видела в коридоре накануне. Он докладывал о перераспределении расходов между восточным и западным крылом, и в его словах мелькнула одна фраза:

— …с учетом возросших бытовых потребностей западного крыла…

Я подняла глаза.

— Простите, — произнесла я спокойно. — Чьих потребностей?

Он моргнул.

— Западного крыла, ваше величество.

— Это я услышала. Я спросила, чьих именно.

В зале стало тише.

Казначей осторожно кашлянул.

— Новых проживающих, ваше величество.

— Каких новых проживающих?

Теперь уже несколько человек перестали делать вид, что заняты бумагами.

Казначей покосился на дракона.

Очень коротко.

Но я заметила.

— Леди Эйлеры и ее свиты, — ответил он наконец.

— Прекрасно, — сказала я. — Тогда в следующий раз формулируйте точнее. Западное крыло — часть дворца короны, а не отдельное государство со своими естественными правами на мои запасы, моих людей и мое молчание.

Никто не перебил.

Даже дракон.

Я видела, как Хедрин опустил взгляд на бумаги, но угол его рта стал жестче.

Очень хорошо.

Пусть привыкает.

Потом я задала еще два вопроса.

Про закупки серебра, которые почему-то выросли именно в месяцы прибытия Эйлеры.

И про внутренние распоряжения на перемещение слуг между крыльями без подписи Морвейн.

Казначей начал отвечать уже гораздо осторожнее.

Совет после этого пошел иначе.

Не потому, что я кричала или давила.

Потому что все присутствующие поняли: я снова читаю смысл не только в словах, но и в структуре.

А структура — это то, на чем держится любой заговор.

К концу совета я чувствовала усталость. Настоящую. Тело, как и прежде, не прощало мне бессонной ночи, выброса отклика и утреннего парада силы. Под ребрами время от времени неприятно тянуло, корона давила на виски. Но именно сейчас я не могла позволить себе ни малейшего признака слабости.

Не после такого выхода.

Когда заседание наконец закончилось, лорды начали подниматься, поклоны стали глубже обычного, а паузы перед уходом — длиннее. Некоторые явно хотели что-то сказать, но не решались. Другие, наоборот, спешили исчезнуть, пока на них не обратили лишнего внимания.

Хедрин не спешил.

Он собрал свои бумаги очень аккуратно, как человек, который контролирует не только слова, но и порядок листов на столе. И лишь когда почти все уже вышли, позволил себе подойти ко мне.

— Ваше величество, — произнес он с обычной сухой вежливостью, — рад видеть, что здоровье позволяет вам вновь участвовать в делах севера.

Я медленно подняла на него взгляд.

— А меня радует, лорд Хедрин, что вы все еще умеете удивляться очевидному.

Его лицо не дрогнуло.

— Мой долг — заботиться о стабильности.

— Ваш долг, как я начинаю понимать, включает в себя очень широкое толкование чужой судьбы.

Вот теперь он замолчал на долю секунды.

Попала.

— Не понимаю, о чем вы, — сказал он.

— Конечно.

Я встала.

Специально медленно, чтобы он увидел: мне не нужно опираться о стол, не нужно искать равновесие, не нужно прятать слабость под красивой осанкой. Я и так стою.

— Но, — добавила я, — уверена, скоро вы начнете понимать гораздо больше, чем хотелось бы.

Хедрин поклонился.

И ушел.

За столом остались только я и дракон.

Некоторое время мы молчали. Ветер за окнами носил по стеклу снежную пыль, и свет в зале стал уже не дневным, а предвечерним — голубовато-серым, резким.