Книга Попаданка в тело опозоренной невесты, страница 102 – Юлий Люцифер

— Вы спасали себя, — сказала я.

— Да.

— А не её.

— Да.

Он не оправдывался. И это, пожалуй, единственное удержало меня от ненависти в ту же секунду.

Каэлин сделал шаг вперёд.

— Где письмо?

Астен посмотрел на платок в своей руке, как будто только сейчас вспомнил, что всё ещё держит его.

— Сгорело не всё, — сказал он. — В ночь скандала я успел забрать часть из камина в восточной галерее. Думал, что там личная записка. Потом понял, что это копия. Я хранил обрывки у себя. До сегодняшнего вечера.

Он вынул из внутреннего кармана сложенный пакет.

Тарвис, вошедший как раз в эту секунду, тут же шагнул ближе.

— Милорд.

Каэлин взял пакет сам. Развернул.

Внутри были три обгоревших куска бумаги. На первом — строки, местами съеденные огнём, но всё ещё читаемые.

«…перспективна при взрослении, склонна к уступчивости, материнское влияние пригодно для удержания…»

Я сжала зубы.

Второй обрывок содержал совсем немного:

«…если сын не проявит достаточной жёсткости, потребуется внешнее воздействие через боковую хранительницу…»

Боковая хранительница.

Мирэна.

Третья часть была самой ценной. Там шёл кусок другой руки — явно не сухой заметки, а живой записи:

«Если ты читаешь это и всё ещё думаешь, что жених знает, — нет. Его держат в неведении не меньше, чем нас в страхе. Но если в нём осталось хоть что-то кроме отцовского холода, он однажды должен увидеть, что мы были не невестами, а доказательством чужой одержимости.»

Я медленно подняла глаза.

— Севейна, — тихо сказала я.

Астен кивнул.

— Да.

Каэлин смотрел на обрывок слишком долго. Лицо у него стало почти непроницаемым, но я уже научилась видеть и под этим.

Ему было больно.

Не потому, что о нём написали плохо. Потому, что написали правду о том, как его использовали. И о том, что даже Севейна — женщина, которую он почти не знал — поняла его положение яснее, чем он сам.

— Почему вы пришли с этим только сегодня? — спросила я.

Астен провёл рукой по лицу.

— Потому что сегодня я услышал в зале достаточно, чтобы понять: вы уже дошли до дна. А значит, мои полуправды больше не спасают даже меня. И ещё… — он чуть запнулся, — потому что леди Элинария в ночь галереи, прежде чем совсем потерять силы, успела сказать мне одну фразу. Я всё это время не знал, кому её отдать. А теперь, кажется, знаю.

Тишина сжалась в точку.

— Говорите, — сказал Каэлин.

Астен посмотрел не на него.

На меня.

— Она сказала: «Если он однажды увидит во мне не позор, а человека, значит, всё было не зря». Тогда я решил, что речь о каком-то другом мужчине. Теперь понимаю, что, скорее всего, о нём.

Я ничего не сказала.

Не смогла.

Потому что эти слова, сказанные настоящей Элинарией, ударили по нам обоим разом. По нему — виной. По мне — тем, что теперь я стою на месте женщины, которая успела надеяться на слишком позднее человеческое зрение.

Каэлин отвёл взгляд первым. Потом очень спокойно спросил:

— Это всё?

— Нет, — ответил Астен.

Конечно.

Слишком мало было бы для такой ночи.

— Есть ещё имя, — сказал он. — Человек, который до свадьбы трижды искал встречи с Элинарией через слуг, а после скандала исчез из замка до сегодняшнего дня. Я узнал об этом только позже, когда начал проверять, кто крутился у галереи в ту ночь.

— Кто? — спросил Тарвис.

— Канцелярист из внутреннего свода. Молодой, но допущенный к реестрам. Риан Белтер. Он служил не прямо Эйрину. Скорее… той части дома, которая шла рядом с печатью и отчётами.