Книга Попаданка в тело опозоренной невесты, страница 138 – Юлий Люцифер

Мы с Каэлином остались почти одни. Только Тарвис у дальней стены, нотариусы и пара служителей.

— Это не конец, — сказал он тихо.

— Знаю.

— Север придётся перестраивать с нуля.

— Знаю.

— Палата будет следить.

— И это знаю.

Он посмотрел на меня так, будто хотел проверить, не устала ли я от знания вообще.

— Тогда что ты сейчас чувствуешь?

Я медленно выдохнула.

Потом ответила честно:

— Что я вошла в замок с позором. А вышла из него не очищенной и не прощённой. Гораздо лучше. Названной правильно.

Он смотрел долго. Потом сделал шаг ко мне.

Не оглядываясь.

Не спрашивая.

Просто подошёл и взял меня за руку.

На этот раз никакой клятвы для этого не требовалось. И именно поэтому жест оказался важнее любого узла.

— Тогда скажи это ещё раз, — тихо сказал он. — Уже не для палаты.

Я посмотрела прямо на него.

— Я не жертва этого дома, — сказала я. — И не случайная душа в чужом теле. Я женщина, которую они пытались сломать под именем Элинарии, а получили в ответ того, кто добил их систему. И если род Арденов теперь будет жить иначе, то только потому, что однажды в его стены вошла невеста, которую слишком рано решили считать позором.

Уголок его рта дрогнул. На этот раз уже почти открыто.

— Вот теперь звучишь как хозяйка.

— Осторожнее. Мне может понравиться.

— Уже поздно.

Он наклонился и поцеловал меня.

Не как украденный жест между бедами.

Не как обещание на потом.

Как финал того, что слишком долго шло сквозь клятву, страх, кровь, север и двор, чтобы остаться недосказанным.

Я ответила сразу.

Потому что теперь уже нечего было защищать молчанием.

За спиной кто-то очень тактично отвернулся. Тарвис, кажется, даже кашлянул в кулак, пряча реакцию. Но мне было всё равно.

Потому что именно этого у нас и пытались отнять всю книгу: право не только на правду, но и на близость, которая не принадлежит дому.

Когда мы отстранились, он тихо сказал:

— Дом придётся перестраивать. Двор — терпеть. Север — вытаскивать из гнили. И, возможно, половина старых ветвей нас ещё ненавидит.

— Звучит почти как предложение.

— Оно и есть.

Я приподняла бровь.

— Очень северное. Без цветов.

— Цветы были бы фальшью.

— Справедливо.

Он чуть сильнее сжал мою руку.

— Останешься?

Вот так.

Просто.

Не «будешь моей». Не «станешь хозяйкой». Не «прими род».

Останешься?

И именно в этом было всё, что мне нужно.

— Да, — ответила я. — Но не в том доме, каким он был. Только в том, который мы сами переделаем.

— Договорились.

Я посмотрела в высокое окно зала. За ним уже шёл вечерний снег. Столица была всё такой же каменной, опасной и чужой. Но теперь это уже не имело прежней власти.

Потому что главное произошло.

Имя Элинарии было очищено не жалостью, а правдой.

А моё — впервые заняло своё место в мире, который слишком долго пытался сделать из женщины либо сосуд, либо позор, либо вещь под печатью.

Нет.

Не в этот раз.

Я вошла в замок с позором.

И вышла из него той, кого больше нельзя было назвать чужой ни в этом теле, ни в этой судьбе.

Конец