Книга Попаданка в тело опозоренной невесты, страница 128 – Юлий Люцифер

— Я не хочу, чтобы столица увидела, как вы превращаетесь в холодного лорда и думаете, будто так меня защищаете.

Он очень тихо ответил:

— А я не хочу, чтобы столица увидела, как ты превращаешься в одну только силу и думаешь, будто так себя спасёшь.

И в этом тоже была правда.

Грубая. Живая. Нужная.

Я выдохнула.

— Значит, придётся ехать туда людьми, а не только узлом.

— Придётся.

И, наверное, именно это и было самым страшным. Не суд. Не двор. Не корона.

А то, что следующая проверка пойдёт не по крови и не по печати, а по тому, умеем ли мы остаться живыми друг для друга там, где всех заставляют играть роли.

Суд над опозоренной закончился.

Теперь начинался суд над тем, что между нами стало слишком настоящим, чтобы его можно было спрятать за старой клятвой.

Из Трёх Камней мы выехали уже не как люди, которые только спаслись, а как процессия, за которой начала тянуться официальная тень короны. Впереди — двое всадников заставы. За ними — мы. Чуть сбоку — карета нотариуса. Ещё дальше — люди палаты, не прячущиеся, но и не выставляющие себя напоказ. Всё выглядело почти прилично, почти законно, почти спокойно. Именно это и было тревожнее всего.

Потому что настоящий ужас двора редко приходит в виде погони с арбалетами. Обычно он приходит в виде сопровождения, печати, вежливого голоса и возможности всё решить «разумно», если ты сам вовремя согласишься на собственное уменьшение.

Я ехала верхом рядом с Каэлином. День был серый, длинный, холодный. Дорога шла по открытому тракту, потом сворачивала к редким рощам, потом снова выходила на голое пространство. Ветер нёс с полей сухой снег, и от него всё казалось не просто зимним, а вычищенным до костей. За спиной у нас был северный дом. Впереди — столица. Между ними — тонкая дорожная нитка, на которой нас уже начали разделывать по частям.

После утреннего допроса мы почти не говорили. Не потому, что нечего. Наоборот. Слишком много всего. Суд над опозоренной уже случился, и я выдержала его. Но теперь оставалось худшее: не сломаться на том, что будет дальше, когда против нас пойдут не вопросы о реестрах, а вопросы о нас двоих. О чувствах. О выборе. О том, где заканчивается правда и начинается опасная для государства близость.

К полудню караван сделал остановку у каменного постоялого дома на большом перекрёстке. Не для отдыха, а для смены лошадей, подписи дорожной ведомости и короткой передышки под крышей. Ранн и нотариус ушли в отдельную комнату с комендантом тракта. Тарвис проверял упряжь и людей. Мирэна не выходила из кареты. Ровена сидела прямо, как всегда, и смотрела в окно так, будто заранее знала, где на дороге нас попытаются надломить словом, а где — ножом. Аделис спала или делала вид, что спит. Эйрина и Сорена не выпускали.

Я стояла у конюшенного навеса, грея пальцы о кружку с горячей водой, когда рядом бесшумно возник Эстев Ранн.

Он не поклонился. И не начал с вежливостей. Такие мужчины используют светскую форму только там, где она добавляет им веса. Со мной он пришёл иначе — как человек, который уже считает разговор состоявшимся, осталось только записать нужный исход.

— Леди, — сказал он тихо. — Нужна минута.

Я не обернулась сразу. Только поставила кружку на камень и ответила: