Книга Попаданка в тело опозоренной невесты, страница 125 – Юлий Люцифер

— Всё сразу. Но если вам нужен короткий ответ для протокола, пишите так: я слишком долго жила внутри конструкции, которая делала женщин частью механизма, и решила, что лучше управлять ею, чем дать мужчинам делать это без меня. Ошибка состояла в том, что я перестала различать, где контроль, а где уже преступление.

Ранн ничего не сказал. Только очень коротко кивнул.

Я увидела: уважает не её. Точность формулировки.

Плохой знак.

Потому что такие мужчины любят тех, кто умеет говорить о чудовищах как о системе. Это делает зло полезным для бюрократии.

После Ровены ввели Сорена.

С ним всё было проще и отвратительнее. Настойки. Состояние невест. Фиксация реакций тела. Поддержка ритуальной части. Подготовка Элинарии к сцене в галерее. Подчинённость старому кругу и Эйрину. Он не отрицал. Но и не каялся. Говорил как лекарь, который слишком долго лечил не людей, а схему.

И вот тут Ранн впервые повернул разговор в ту сторону, которой я боялась.

— То есть, — сказал он медленно, — мы имеем не просто насилие, а работу со специфическим откликом тела носительницы. Значит, леди Элинария всё же представляет редкий риск для рода и, возможно, для короны тоже.

Вот оно.

Первый укол.

Первый шаг к версии, где виновата не система, а «опасная носительница».

Я открыла рот, но раньше меня заговорил Каэлин:

— Нет. Мы имеем работу системы, которая поколениями подстраивала тела женщин под удобную форму и потому теперь пытается назвать естественный отклик угрозой. Разница принципиальна.

Ранн перевёл взгляд на него.

— Для вас — возможно.

— Для закона тоже, если закон ещё помнит, что преступление состоит в принуждении, а не в существовании жертвы, которая выжила иначе, чем ожидалось.

Нотариус поднял голову от листа.

— Это будет внесено.

Хорошо.

Очень хорошо.

Но я понимала: это только начало.

Потом ввели Мирэну.

Она держалась из последних сил, но не ломалась. Говорила о своей роли как боковой хранительницы, о письмах, которыми пыталась запугать Элинарию до отказа, о знании тайников, о том, как хотела сорвать брак без открытой крови, потому что не видела другого языка внутри дома. Она не скрывала вины. Но и не позволила им превратить себя в единственную виновную женщину.

— Я не убивала Лиору, — сказала она ровно. — Не давала настойку. Не писала схему ложного любовника. Не подменяла письмо на галерею. Я была частью страха, но не частью последнего удара. И если вы попытаетесь смешать это в один женский яд, вы просто повторите ту же старую ложь в другой форме.

Ранн посмотрел на неё с интересом.

— Вы умны, леди.

— А вы опасны, — спокойно ответила она. — И потому мы оба не обязаны изображать, будто это допрос простых людей.

Я едва не усмехнулась.

Да, Мирэна была именно из тех, кто может раздражать до бешенства, но в момент удара палаты ценнее её языка сейчас у нас почти никого не было.

Потом настала моя очередь.

Настоящая.

Не как подательницы вызова.

Как той самой «опозоренной», вокруг которой всё и крутилось.

Нотариус посмотрел в бумаги, потом на меня.

— Леди Элинария, подтвердите: в ночь перед свадьбой вы самостоятельно пошли в восточную галерею?

Я знала, зачем он так формулирует. Не из злобы. Из процедуры. Но процедура сама по себе тоже умеет быть палачом.

— Нет, — сказала я. — Я пошла по письму, которое считала предупреждением. Но уже в галерее была под действием настойки и не в полной власти над телом.