Книга Станционные хлопоты сударыни-попаданки, страница 101 – Ри Даль

Мне, честно говоря, такая формулировка не понравилась. И интуиция повторно звякнула в груди.

— Какой же разговор?

— Разумеется, рабочий, — подчеркнул князь. — Иных, насколько мне известно, вы вести не желаете.

Эту реплику я постаралась пропустить мимо ушей.

— Я вас слушаю, Гавриил Модестович, — произнесла спокойно и твёрдо.

— Меня вызывают в Петербург, — сообщил Вяземский.

И всё моё спокойствие и твёрдость как ветром сдуло.

— Уже?.. — выронила я, не подумав.

— Через неделю я обязан явиться в главное управление, — уточнил князь, глядя мне в глаза.

Он сидел в кресле за столом, а я — напротив. И несколько секунд мы взирали друг на друга молча. Пауза показалась странной. И страшной. Но я не могла выдавить ни слова.

— Через неделю... — тупо повторила единственное, что смогла выдать.

— Совершенно верно, — словно приколотил меня очередным ржавым гвоздём Гавриил Модестович. — Я покидаю Тулу. Моя работа за сим завершена.

У меня потемнело перед глазами.

Через неделю...

Через неделю Вяземский соберёт вещи и уедет в Петербург. И больше не вернётся. Это конец. И его работе. И...

Чему же ещё? Пожалуй, всему.

Я сделала глубокий вдох.

— Что ж, — выдохнула по возможности ровно. — Желаю вам доброй дороги и всяческих благ на вашем пути.

Гавриил Модестович смотрел на меня, не мигая. Я, кажется, тоже забыла как моргать. Снова наступила молчалива пауза. Она оказалась ещё длиннее предыдущей.

Но на этот раз первым молчание прервал Вяземский:

— Это всё, что вы хотите мне сказать, Пелагея Константиновна.

Я почувствовала, как сжалось горло, в котором застряли рвущиеся наружу слова.

Хотела ли я ещё что-то сказать? О, да!

Я хотела сказать, закричать: «Да скатертью дорога! Убирайся в свой Петербург! Живи себе счастливо, негодяй!», а после кинуться на шею и молить, молить бесконечно: «Не уезжай, Гавриил! Останься со мной! Пожалуйста! Мне плевать на всё! На всех! Я не выживу без тебя!»...

Господи, какие глупости... Какая низость... Какой бред...

— Всё, — ответила удивительно спокойно и даже без запинки.

— Ну, что ж... — Вяземский опустил наконец свои чёртовы глаза. — В таком случае я благодарю вас за пожелания и за службу, Пелагея Константиновна. И смею просить всего об одной просьбе.

— Какой же? — этот вопрос вышел почти равнодушным, как я и планировала.

— Не откажете ли вы... — Гавриил Модестович перевёл дыхание, затем вытащил из ящика какую-то бумагу и положил на стол между ним и мной. — Не откажете ли вы в том, чтобы после моего отбытия временно возглавить станцию? Я уже поратовал о вашем назначении, и моё предложение одобрили. Осталось слово за вами.

— В..возглавить станцию?.. — я всё-таки запнулась, разнервничавшись трижды сильнее.

— Временно, — подчеркнул во второй раз Вяземский. — Покуда не будет принято финальное решение о том, чья кандидатура станет наилучшей на этой должности. Решать, разумеется, будут в главном управлении по моём возвращении.

— Но... Разве я могу... возглавлять станцию?

— А разве нет? — вернул он мне вопрос и подался вперёд. Переплёл пальцы в замок, положил перед собой на стол и опёрся на предплечья. — Пелагея Константиновна, мы оба знаем, что лучше вас на этой станции нет и не было работника.

— Был, — сказала я, ещё до конца не понимая всей сути предложения. — Мой отец.