Книга Станционные хлопоты сударыни-попаданки, страница 70 – Ри Даль

Я невольно вновь ощутила укол в сердце, осознав, что не только мои внешние данные, но и мой социальный статус сильно воспрепятствуют даже малейшей перспективе отношений с Гавриилом Модестовичем. Нечего было и думать о чём-то, не входящим в профессиональные хлопоты.

— Прошу, — князь в первую очередь открыл двери передо мной. Следом прошёл Толбузин.

Я заметила, как у Фёдора жадно загорелись глаза. Кажется, он уже позабыл, куда и зачем мы направлялись.

— Раз приглашение было моим, — немедленно заявил Гавриил Модестович, как только мы расселись за столом, — стало быть, я и угощаю. Так что ни в чём себе не отказывайте.

— Вот это разговор! — ещё больше оживился Фёдор. — Человек! Нам «Шустовъ»! И побыстрее!

— Одну минуту, — резко подскочил половой, почуяв жирный заказ. — Три стопочки изволите-с?

— Да неси всю бутылку! Чего мелочиться?!

Мы незаметно переглянулись с князем. Фёдор этого даже не заметил, поглощённый предвкушением скорого возлияния. Боже, он действительно злоупотребляет. И за эдакого-то пьяницу меня активно сватает собственная мать?! Впрочем, сейчас пристрастия Фёдора играли нам только на руку.

Половой принял заказ и мгновенно удалился. Гавриил Модестович заказал себе кофе, а я — лимонный шербет. Пока ждали еду и напитки, Фёдор так воодушевился, что сам невзначай бросил:

— А всё-таки задушевный у нас вечерок намечается! Так сказать, и отметим интеллектуальное просвещение, и заодно потопим в рюмке прошлые обиды!

— Обиды, говорите? — осторожно уточнила я, снимая перчатки. — На кого же вы обиду держите, Фёдор? Уж не на меня ли?

— Да как можно на вас сердиться, Пелагея? — развёл руками Толбузин. — Вы — сударыня почётная, пускай и со своими… сложностями.

— В таком случае, что же вы имели в виду? — спросил Вяземский.

— Ай, да неважно! — отмахнулся Фёдор. — А вот и дары нам уже несут! Не будем же терять понапрасну время! Нам же ещё наслаждаться театральным зрелищем.

Половой поставил целую бутылку «Шустовъ» на стол, присовокупив к ней три стопки. Я, разумеется, и не думала притрагиваться к выпивке. Так что свою стопку немедленно отставила. Гавриил Модестович же наполнил две рюмки, одну из которых пододвинул к Фёдору. Вторую оставил у себя, но даже не притронулся к ней, когда Толбузин уже осушил первую.

— Хорошо пошла! — объявил он, грохая рюмкой о стол. — Ну, как говорится, между первой и второй…

Вторую он налил уже себе сам.

— За напрасные ожидания! — прозвучал тост.

Можно было лишь поражаться тому, с какой скоростью Толбузин уничтожал пойло. У него в этом имелась почти профессиональная сноровка.

— Снова вы говорите загадками, Фёдор, — протянула я и улыбнулась ему. —Вы сегодня удивляете: то ли празднуете, то ли горюете… Не пойму…

— Ничего от вас не утаишь, Пелагея Константиновка, — пьяно улыбнулся Фёдор и икнул. — Потому вы мне так и глянетесь. И всё же в вас загадок не меньше… А что до меня… — он подлил третью стопку. — Так можно выразиться, я пирую на тризне!

Он рассмеялся, из чего стало понятно, что язык у Толбузина уже достаточно развязался.

— Как же такая тризна, Фёдор Климентович? — спросил инспектор.

— По моим напрасным надеждам, — с горечью усмехнулся сама себе Фёдор и уставился остекленевшими глазами на Гавриила Модестовича. — По иллюзии, что я хоть что-то значу для собственного родителя. Оказывается, значу ровно столько, сколько стоит пустая бутылка. Выпил — и выбросил.