Книга Станционные хлопоты сударыни-попаданки, страница 71 – Ри Даль

Стало ясно, что он явно на взводе, и горечь в его словах была неподдельной. Вяземский вновь обменялся со мной быстрым взглядом.

— Не может быть, чтобы Климент Борисович вас не ценил, — сказал князь. — Он же вас на службу устроил.

— Устроил! — Фёдор фыркнул и снова потянулся к графину. — Чтобы я у него на глазах киснул, бумажки перекладывал и… и исполнял его деликатные поручения! А потом, когда эти поручения исполнены, оказывается, что сделано-то всё не так!

Интересно. Очень интересно.

— Какие же поручения могут быть у помощника телеграфиста, кроме передачи сообщений? — спросила я, делая вид, что просто поддерживаю беседу.

Фёдор мрачно усмехнулся, его взгляд стал мутным и сосредоточенным.

— Ах, Пелагея Константиновна, вы и представить не можете! Вот, например, не далее как на той неделе… Призывает меня отец. Говорит: «Съезди-ка, Фёдор, в Никольское, к старосте Петру Васильевичу. Передай ему посылочку. Скажи, что от меня. И главное — ни слова посторонним, особенно касаемо содержимого и суммы». Ну, я человек подневольный, поехал. Передал всё старосте, слова отцовский тоже. Тот даже расписку какую-то дал, я её отцу привёз.

Он следующую стопку и слегка поморщился.

— И что же? — мягко подтолкнул его Гавриил.

— А через два дня отец меня как громом поразил! Вызвал, кричит, топает ногами! «Что ты там наговорил, болван?! О каких суммах ляпнул?! Теперь у старосты ко мне претензии, что я, видите ли, меньше оговоренного прислал! Весь договор под угрозой!» — Фёдор тряхнул головой, будто до сих пор не мог поверить. — А я-то что? Я слово в слово передал то, что велели! Ничего от себя не прибавил и не убавил! Получается, сам отец старосту обманул, а вину на меня свалил! Или староста врёт… Неважно! Главное — я крайний! Вечно я крайний!

Он говорил с обидой пьяного ребёнка, но для нас это пролило некоторый свет в туманной картине отношений Толбузиных. Климент Борисович явно вёл какие-то тёмные, личные финансовые дела на стороне, используя сына как слепого курьера. И, похоже, в этих делах было немало грязи и недоговорённостей. Ссора была свежая, болезненная. Полагаю, что именно та, свидетельницей которой я стала. Увы, никаких связей со станцией или смертью моего отца она не имела. Но это, тем не менее, означало, что у Толбузиных имелся целый пласт конфликтов, о котором никто не подозревал.

— Должно быть, просто недоразумение, — сказала я, стараясь звучать сочувственно. — Климент Борисович, наверное, просто был взволнован.

— Взволнован? — Фёдор горько рассмеялся. — Он был в бешенстве! Кричал, что я всё испортил, что из-за таких, как я, он «весь этот хлипкий дом карт» потеряет!

Какие ещё карты? О чём он?

— Я же лишь старался ему угодить! – голос Фёдора дрогнул, в нём послышались слёзы. — А он… он видит во мне только обузу.

Он опустил голову на руки. История с деревней и старостой была, казалось бы, бытовой склокой. Но фразы о «хлипком доме карт» заставляли насторожиться. О чём шла речь?

Гавриил Модестович посмотрел на меня и кивнул в сторону двери. Информация, хоть и не та, которую мы ждали, была получена. Фёдор тонул в жалости к себе и вряд ли мог сказать что-то ещё внятное. Пора было уходить — в театр.

— Что ж, — сказал Вяземский подымаясь, — уверен, проблемы отцов и детей неизбежны, но лишь на первый взгляд фатальны. Скоро всё забудется, Фёдор Климентович, и вы непременно помиритесь с Климентом Борисовичем.