Книга Невеста Болотного царя, страница 3 – Чулпан Тамга

— Ведьмину дщерь — огню! — прорычал Степан, и в его глазах горела не отеческая скорбь, а холодная, расчетливая ярость. — Чтоб дух ее нечистый навеки сгинул!

Ее схватили. Руки, знакомые, мозолистые, руки тех, с кем она росла бок о бок, скрутили за спину веревкой, которая впивалась в запястья, врезаясь в кожу жгучей полосой. Потащили по грязи, что была повсюду в этой проклятой деревне. Грязь на улицах, грязь в душах. Она споткнулась, и ее подхватили под мышки, не дав упасть, не из жалости, а чтобы не испортить товар, не запачкать добычу перед казнью.

И тут она увидела его. Луку.

Он стоял на пороге своей кузницы, откуда всегда пахло жаром и углем, где когда-то, казалось, было так безопасно. Он смотрел на нее. Его красивое, открытое лицо было искажено мукой. Он сделал шаг вперед, губы его дрогнули, он хотел что-то сказать. И в ее сердце, сжатом в ледяной ком, на миг брызнул слабый, теплый луч. Сейчас. Сейчас он заступится. Скажет, что все это дикость, что она не виновата.

— Лука! — рявкнул его отец, здоровенный мужик с лицом, как дубовая кора. — Не смей! Сунусь — сам в хлев запру!

И Лука… остановился. Отступил назад, в темноту кузницы. Его взгляд упал вниз, на землю. Он не посмотрел на нее больше ни разу. Дверь кузницы захлопнулась, отсекая последний лучик.

Это было хуже всех ударов. Хуже плевков и проклятий. В этот миг в груди у Арины что-то окончательно переломилось, сжалось в маленький, черный, острый как стекло осколок. Это была не боль. Это была тишина. Тишина после последнего предательства. Тишина, в которой слышалось только шипение надвигающейся беды.

Ее затолкали в пустой хлев на окраине, где обычно держали скот перед забоем. Заперли на скрипучий деревянный засов, толстый, как рука здоровяка.

— До утра! — сказал снаружи чей-то голос, хриплый от хмеля и самодовольства. — Утром костер сложим. По всем правилам.

Правила. Деревня жила по своим диким, жестоким правилам. Не высовывайся. Бойся сильного. Топи свое горе в самогоне и вымещай злобу на слабом. Арина всегда была слабой. Сиротой, живущей из милости у дальних родственников, которые смотрели на нее как на лишний рот. Она молчала, терпела, работала до седьмого пота, надеясь, что однажды… Однажды что? Лука увезет ее? Смешно. Лука не смог сделать и шага. Ее жизнь оказалась дешевле кружки браги и отцовского гнева.

Она сидела на грязной, прелой соломе, прислонившись к бревенчатой стене, вязкой от сырости. Сквозь щели доносился гул голосов — деревня не спала, готовилась к праведной расправе, к зрелищу. Пахло навозом, старым деревом и страхом — ее собственным страхом, который висел в воздухе густым и кислым духом.

И тогда она вспомнила. Вспомнила старую Малуху, знахарку, что жила на самом отшибе, у самой опушки. Как-то раз, еще весной, Арина носила ей молоко, и старуха, глядя на нее своими мутными, будто затянутыми пленкой глазами, сказала странную вещь, от которой у девушки тогда по спине пробежали мурашки:

— У тебя, дитятко, доля горькая. И путь твой лежит не по дороге, а по топи. Запомни: когда за спиной смерть, а впереди — гибель, иди на зов. Он позовет. Тópь никого не зря не берет. Только не путай спасение с погибелью. Иной раз они рядышком ходят, рука об руку.

Арина тогда не поняла, отмахнулась, подумала — бредит старуха. Сейчас же слова всплыли в памяти, четкие и ясные, как будто старуха стояла тут же, в хлеву, и нашептывала их на ухо, ее дыхание пахло сушеными травами и тленом.