Книга Невеста Болотного царя, страница 4 – Чулпан Тамга

Когда за спиной смерть, а впереди — гибель…

Она подняла голову. Ночь за окном была черной, беззвездной, будто все светила разом потухли, отвернувшись от этого места. Но она знала, что делать. Инстинкт, древний и острый, как кремень, вел ее. Инстинкт зверя, попавшего в капкан и готового перегрызть себе лапу.

Она пошарила в темноте, пальцы наткнулись на острый, ржавый обломок косы, валявшийся в углу. Долго, мучительно, стиснув зубы, она пилила им веревку на запястьях. Волокна поскрипывали, медленно поддаваясь. Ладони свело судорогой, в порезах от острых краев заструилась кровь, смешиваясь с грубыми волокнами, становясь липкой и скользкой. Наконец, одна нить лопнула, потом другая… Руки освободились, онемевшие, чужие, колющие иголками. Она растерла их, пытаясь вернуть чувство, и боль от притока крови была сладким обещанием свободы.

Дверь была крепкой. Но стены — старыми, подгнившими снизу, трухлявыми. Она припала к полу, принялась рыть землю под бревнами, за которыми ее заперли. Ногти ломались и слазили с пальцев, земля, холодная и плотная, забивалась под них, вызывая острую, жгучую боль. Но боль была ничто по сравнению с тем, что ждало ее утром. Огонь. Пламя, лижущее босые ноги, потом охватывающее подол, волосы, кожу… Крики толпы, ликующие и праведные, одобряющие казнь. Запах горелого мяса и волос. Ее мяса. Ее волос.

Она работала молча, отчаянно, как загнанный зверь, сжав челюсти, чтобы не застонать. И наконец, между нижним бревном и каменным фундаментом образовалась узкая щель. Едва достаточная, чтобы просунуть голову и плечи. Пахло сыростью, плесенью и свободой.

Она выползла наружу, как червяк, обливаясь холодным, липким потом. Ночь приняла ее в свои влажные, темные объятия. Воздух был холодным, влажным, пах дымом и гниющими листьями, и он был самым сладким, что она вдыхала в своей жизни. Со стороны деревни доносились приглушенные голоса, смех — кто-то бодрствовал, сторожил, но уже изрядно поддав для храбрости.

Пригнувшись к земле, она поползла прочь от хлева, в сторону леса, туда, где чернела стена деревьев. Трава была мокрой от ночной росы, она тут же промочила ее и без того влажную, грязную одежду, и холодный озноб пробежал по телу. Каждый шорох, каждый хруст под ногой казался ей пушечным выстрелом. Сердце колотилось где-то в горле, сжимая дыхание, и ей казалось, что его стук слышно на всю округу.

Вот она миновала последние избы, из-за ставень которых пробивался тусклый свет. Вот ее ноги ступили на мягкую, утоптанную тропу, ведущую к опушке. Еще немного — и деревня останется позади, как страшный сон.

— Держи! Сбежала!

Крик разорвал ночную тишину, как удар бича.

Она обернулась, сердце упав в ледяную бездну. На дороге, возле крайней избы, стоял мужик с рогатиной в руках, пошатываясь. Он тыкал пальцем в ее сторону и орал что есть мочи, его лицо было перекошено пьяным восторгом.

В ту же секунду из домов посыпались люди, как тараканы из-под печки. С факелами, с кольями, с вилами. Их лица, искаженные злобой и самогоном, плясали в огненном свете, превращаясь в маски бесов.

— Ведьма! Лови ее!

— Не уйдет окаянная! Суши головешку!

Арина рванулась вперед, забыв про осторожность, подгоняемая диким, животным страхом. Ноги, ватные от усталости и страха, путались, спотыкались о корни. Она бежала по тропе, что вела к Просеке, к тому самому пограничью, за которым кончалась власть людей и начиналась власть чего-то другого, древнего и безразличного. За спиной нарастал топот, крики, свист, будто за ней гналась не толпа, а одна большая, многоглазая и многоголосая туша.