Книга Вторая жизнь профессора-попаданки, страница 109 – Виктория Богачева

— Благодарю вас, — сумела выдавить из себя и усилием воли разжала стиснутые на стуле пальцы.

Их уже начало сводить судорогой.

— Кому же вы успели стать костью в горле? — спросил Иван Григорьевич.

У меня же вместо ответа вырвался нервный смешок

— Многим...

— Я вас предупреждал, Оленька. Просто вам не будет. Загрызут.

— Предупреждали, — отозвалась я эхом.

Официанты принесли закуски, и наш разговор был вновь поставлен на паузу. Пока перед нами расставляли тарелки, я помассировала двумя пальцами переносицу, пытаясь сосредоточиться.

— А можно ли узнать, кто отправлял прошения? — спросила первым делом, едва мы вновь остались наедине.

— Можно, конечно, — чуть снисходительно усмехнулся Иван Григорьевич. — Да только подписаны они какой-то мелкой сошкой. Подлинного интересанта так не выявить. У вас есть кто-то на примете? — он участливо взглянул на меня, и в глазах защипало.

Впервые за долгое время я немного выдохнула и расслабилась. Князь Барщевский был в курсе моей истории — почти всей, кроме той части, которая могла привести меня в дом для душевнобольных. И сейчас не было нужды держать лицо и притворяться, но и все мои страхи и тревоги были словно обнажены, и чувства обострились до предела.

— Князь Мещерин. Профессор Лебедев. Александр Петрович Вяземский, — вздохнув, принялась перечислять я. — Рос... — я запнулась и замолчала, но все же заставила себя продолжить. — Тайный советник Ростопчин.

Князь Барщевский приподнял брови, что означало наивысшую степень удивления.

— Сын Николая Васильевича? Я думал, он в Париже... — произнес негромко себе под нос.

— Вы его знаете? — спросила быстро, а сама задержала дыхание и даже не почувствовала.

— Знаю? — Иван Григорьевич задумался. — Пожалуй, нынче уже нет, но я был дружен с его покойным батюшкой. Тогда мы еще жили в имении, как и Ростопчины. Можно сказать, были соседями.

Правду говорят, что Москва и Санкт-Петербург — две больших деревни, где все со всеми знакомы.

— А после... кхм... смерти Николая Васильевича с сыном его встречался всего пару раз, да, — глаза князя Барщевского влажно заблестели.

Видно, нахлынули воспоминания о временах, когда он был моложе, и все казалось проще.

— Отчего вы так странно замялись, Иван Григорьевич? Когда упомянули смерть своего друга?

Можно было бы списать все на излишнюю сентиментальность Барщевского, но я была уверена, дело в другом. Князь был человеком старой закалки, едва ли его могло расстроить то, что случилось очень, очень давно.

— Ах, Оленька, вы же не можете этого знать, совсем запамятовал я, — он бегло улыбнулся. — Николай Васильевич, если говорить по-простому, спился. Пил горькую последние три года и умер. Плоть не выдержала...

— Боже мой, — вырвалось у меня невольно.

Смерть родителя — это и так непросто, а еще такая… страшная. Ведь человек буквально сам себя загнал в могилу, а его сын был свидетелем, не способным ни на что повлиять.

— Впрочем, мы отвлеклись, — Иван Григорьевич откашлялся. — Каким же образом с князем Мещериным и господином Тайным советником оказались знакомы вы, Оленька?

Очень кратко я пересказала события последних недель, начиная со дня, когда Лебедев объявил мне о скором появлении в Университете специально созванной комиссии.

— Хм... — внимательно выслушав меня, протянул Иван Григорьевич. — Весьма, весьма любопытно. И опасно для вас, Ольга Павловна.