Книга Вторая жизнь профессора-попаданки, страница 11 – Виктория Богачева

— Если мне не изменяет память, он высказал мнение, что женщины не способны к науке, медицине и любому серьёзному делу. Я всего лишь привела исторический пример, где женщины доказали обратное. Разве я была неправа?

Он приподнял брови, но промолчал.

— Крымская война, — напомнила я. — Вы ведь участвовали в ней, верно?

На этот раз он коротко, резко кивнул.

— Тогда вам должно быть известно, что без сестер милосердия — без тех самых женщин, которых ваш сын считает неспособными к чему-либо серьезному — многие раненые просто не дожили бы до выздоровления.

Лев Васильевич напрягся, но ничего не возразил.

Я продолжила, глядя ему прямо в глаза.

— Эти женщины работали под пулями, перевязывали гангренозные раны, вытаскивали солдат из-под завалов, часто без сна, без отдыха. Они умирали вместе с вашими людьми. Так почему же ваш сын считает, что женщины ни на что не способны?

Он долго смотрел на меня не перебивая. Затем выдохнул через нос, отвел взгляд в сторону и поежился, будто осознал что-то неприятное.

— Чёрт возьми... — пробормотал он, проведя рукой по лицу.

— Знаете, сударыня... мой сын мне совсем иначе все пересказал.

Я едва заметно приподняла бровь.

— Правда?

Он хмыкнул.

— Да уж. Экая дрянь, а не сын, выходит, у меня. Заслоняет свою дурь гордостью, да еще и меня втравил. Паршивец.

Он вытянулся, отвел взгляд, будто размышляя над чем-то, а потом — неожиданно — снова посмотрел на меня, уже иначе, без прежнего высокомерия.

— Вы уж простите, мадам. Не разобрался сперва.

Я едва заметно кивнула.

— Благодарю, Лев Васильевич.

Он поджал губы, недовольно крякнул, а затем коротко поклонился.

— Доброго вам дня, мадам Воронцова.

Он уже было повернулся к выходу, но вдруг замедлился, посмотрел на меня дольше, чем требовалось бы для простого прощания. И дольше, чем позволяли приличия.

Глаза у него были прищуренные, внимательные, как у человека, привыкшего изучать людей, считывать их слабости и сильные стороны. Но в этот раз в его взгляде было нечто иное. Не просто оценка. Скорее... заинтересованность.

— А скажите-ка, мадам Воронцова, — негромко заговорил он, словно между делом, — вы одна здесь живёте?

Я чуть напряглась, но не подала виду. Его военные прямота и напор обескураживали.

— В каком смысле?

Он усмехнулся.

— В прямом, сударыня. Родственников у вас здесь нет? Или… муж где-нибудь в службе?

Я поджала губы, не отводя взгляда.

— Вам не кажется, что ваши расспросы неуместны? Напомню, вы явились ко мне в квартиру и с порога начали сыпать беспочвенными обвинениями...

И тогда полковник Оболенский поднял руки, словно сдавался на милость победителя.

— Не сердитесь уж, сударыня. Свою вину я осознал, а теперь же — удаляюсь. Еще раз прошу простить, а с Алексеем я дома непременно поговорю.

Развернулся, щелкнул каблуками и на этот раз действительно направился к выходу. Запоздало я подумала, что следовало бы попросить его не ругать сына — не хотелось, чтобы юноша меня возненавидел, но полковник уже скрылся на лестнице.

Я покачала головой. Этот короткий визит оставил странное послевкусие, а вот Настасья, которая подслушивала, притаившись за стеной, выглядела очень довольной.

— Наконец-то, барыня. Хоть мужики начали к вам захаживать! Не все отрепье сопливое привечаете...

Я молча погрозила ей кулаком и поспешила вернуться в кабинет, где меня уже, верно, заждался Миша. Окна в комнате как раз выходили на улицу и, не утерпев, я выглянула в одно. Полковник Оболенский с седыми висками как раз вышел из дома. Бросил швейцару пятачок и подошел к роскошному экипажу. Неожиданно он поднял голову, и почему-то я отшатнулась от окна, словно глупая школьница.