Книга От революционного восторга к…, страница 80 – Роман Путилов

На наше счастье, снова раздался уже знакомый свист и удар, лошади заупрямились, закрутились на месте, а мы благополучно, свернули на перекрестке, оторвавшись от непрошенной охраны.

— Господа… — военный министр пришел в себя и завертел головой, пытаясь разобраться в ситуации, в это время ему на голову надели плотный мешок, а руки и ноги начали споро связывать.

— Ты уверен? — бывший прапорщик Кац нервно пнул по колесу «детской коляски с крылышками», глядя на мычащее, связанное по рукам и ногам тело в зеленном френче, лежащие у куста, метрах в тридцати от аэроплана.

— Я уверен, что своим тупым наступлением эта сука, что хочет занять пост диктатора всея Руси, просто положит десятки тысяч наших солдат и окончательно развалит фронт, потому что еще одного броска на немецкие пулеметы армия не выдержит.

— На сейчас вроде бы и войск, и снарядов хватает…

— Только этот адвокатишка подписал «Декларацию прав солдата», которая утверждает, что у солдата столько же прав, что и у гражданского человека, в том числе и право не выполнять приказы командиров. В Петербурге последний пьяница знает, когда и где начнется наступление, этот со страниц газет не сходит. Ты же не считаешь немцев дураками?

— Да нет, немцы кто угодно, только не дураки. Только я не хочу, чтобы мое имя проклинали миллионы.

— Тогда не отступай от плана и все будет хорошо, по крайней мере, лучше, чем этот продолжит править в стране.

— Ладно, решено. — прапорщик отбросил в сторону недокуренную папиросу, которых он за последние двадцать минут выкурил половину пачки, и махнул рукой, стоящим у грузовика бойцам, чтобы помогли запустить двигатель «Вуазена».

Когда мы тяжело взлетели, грузовик, борта которого вновь стали темно-зеленые (фиолетовую ткань, скрипя зубами, закопали возле куста), неспешно попылил по полю, делая широкий круг вокруг Проскурова — ему следовало отстоятся ночью в окрестностях города, а утром прибыть, для последующей передачи, в расположение авиаотряда.

В сторону линии фронта мы шли на большой высоте, а после пересечения линии фронта, что несколькими черными линиями окопов, разделенных рядами колючей проволоки, раскинулась до самого горизонта, начали плавно снижаться. То, что нас заметили и не оставят без внимания, я не сомневался. Отряд кавалерии в серых мундирах, с черно-красными флажками на пиках, появились из леса минут через десять после посадки. Я разрезал путы на руках и ногах пленника, снял с головы мешок и ткнул рукой в сторону разворачивающегося в лаву, кавалерийского разъезда:

— Лауф, лауф, вон хер! — после чего бросился к кабине аэроплана.

— Давай, взлетай, а то и нас прихватят. — я обернулся в сторону приближающегося отряда, стягивая с плеча пистолет-пулемет, другого оружия, для облегчения веса, мы с собой не брали.

Человек в зеленом френче бросился бежать в сторону приближающихся всадников, блестя в лучах заходящего солнца, начищенными кожаными крагами, пробежал метров пятьдесят, потом остановился, бросился в сторону, запнулся обо что-то, упал, встал на колени и замер, глядя на гарцующих вокруг него, разгоряченных бегом, коней.

Несколько кавалеристов проскакало вслед за аэропланом сотню метров, после чего стали стаскивать с плеча карабины. Выстрелы слышно не было, что-то со свистом пролетело рядом с аэропланом, но слабосильный моторчик продолжал настойчиво тянуть, постепенно поднимая, дурацкой формы, самолетик подальше от неласковой земли.