Книга Хроники пепельной весны. Магма ведьм, страница 111 – Анна Старобинец

И минувшей ночью он тоже, казалось, думал только о ней.

— Поклянись, что пощадишь мою Герду, – просипел он, – и я публично повторю на суде все то, что рассказал тебе, пастырь.

Мою Герду. Затянувшаяся рана на животе у игумена снова заныла, словно эти два слова разъели рубец и муровой кислотой просочились под кожу.

— Ты не в той позиции, чтобы ставить мне условия, Густав, – прошипел Кай. – Все будет наоборот. На суде ты сначала расскажешь всем правду, а потом уже я посмотрю, достойна ли Герда пощады.

К Герде в камеру игумен этой ночью тоже зашел. Кроме кружки с водой, он принес для нее одеяло и связку сушеных грибов. Он спросил, нуждается ли она в чем-то еще, но Герда не стала с ним говорить. И смотреть на него не стала – отвернулась к стене. Кай приблизился к ней вплотную, долго глядел на блестящие длинные волосы и слушал, как черные капли бьются о каменный пол. Он не решился к ней прикоснуться. Закрыл на замок массивную дверь и отправился в камеру к той, что выглядела как Герда, но готова была раскрыть для него объятья. Это не помогло.

Запах Анны показался игумену отвратительным, а блуждающий взгляд бессмысленным. Он покинул камеру Анны, так и не овладев ею.

* * *

Нужно было выспаться перед завтрашним слушанием в суде, но сон не шел к игумену Каю. Теребя бесовскую иконку, он сидел на могиле Обсидиана и мысленно повторял обвинительную речь, но все время сбивался с логических построений на слова колыбельной: муру в стойле спать спокойно не судьба, не судьба… Ты накрой его рукою, баюбай, баюбай…

Когда черное небо чуть посерело, знаменуя рассвет, Кай увидел, как меж надгробных кладбищенских яблок к нему суетливо пробирается человек, и сунул безжизненную иконку в карман сутаны.

Это был кольщик льда Закир.

— Пастырь… Кай!.. – задыхаясь, выкрикнул он. – Там один из заключенных погиб… Но я не виноват, пастырь Кай! Я всего лишь подкладывал лед, чтобы за ключенные могли пить! Что он помер, я, ей-богу, не виноват!

— Отравление? – с досадой, но без удивления спросил Кай.

Видит бог, он этого не хотел. Он пытался это предотвратить. Он оставил в камере кружку с чистой водой…

— И вовсе не отравление! – замотал головой Закир. – Его растерзали муры!

— Что?! – на этот раз игумен от изумления подскочил.

— Я пришел на Тюремный Холм подложить заключенным льда для питья – ну, туда, наверх, где начинаются желоба… а там все разворочено, пастырь! Все разрыто, дырища – во! – Закир широко растопырил руки, как бы тщетно пытаясь объять дырищу, – и лаз уходит прям вниз, в темницу. Такое только муры-копатели могли сделать…

— Пойдем, по дороге доскажешь. – Игумен быстрым шагом направился в сторону Тюремного Холма.

— …Ну я, значится, старосту разбудил, мужиков позвал, и мы все вместе по этому лазу туда спустились, – с трудом поспевая за Каем, продолжил Закир. – А там просто месиво, пастырь! Муры на куски того пленника разорвали…

— Погибший пленник – Себастьян?

— Точно, Себастьян! – подхватил кольщик льда. – Муры ему голову размозжили, да еще всю камеру разнесли… – Закир осенил себя яблочным кругом. – Староста так распереживался, когда тело увидел, что аж заплакал, все повторял: «как же так?» и «как такое возможно?». Я сначала не понял, чего он так взволновался, этого узника все равно бы завтра казнили, ну, днем раньше, днем позже… А потом до меня дошло: Чен за своего сына опасается, тот ведь стремянный, а за мурами, выходит, не уследил. Только я тут при чем? А Чен на меня накинулся: как я, мол, допустил? А по мне – так все должно быть по справедливости, правда, пастырь? Сам назначил малолетку стремянным – сам пусть теперь и расхлебывает!