Книга Constanta, страница 128 – Марьяна Куприянова

Костя целовал меня медленно и томно, растягивая удовольствие и откладывая самое сладкое на потом, ведь впереди еще целая ночь, и мы принадлежим друг другу. Я и сама в этот раз не хотела торопиться, хотя взведенное тело рвалось и металось, а в памяти всплывали картинки нашей первой близости – страстной, слепой, обезумевшей. Это тогда мы дорвались друг до друга, оголодавшие, озлобленные, и торопились, будто боялись, что нас вот-вот застукают и разнимут, раскинут, разбросают, но сейчас… Сейчас он находился полностью в моем распоряжении, и спешить было некуда.

Думаю, Довлатов мыслил в том же ключе.

Как странно, во мне рядом с ним загорается коктейль из нежности и необузданной страсти, из ласки и взбалмошности. Наверное, это и есть – потерять голову, потому что от его касаний мой мозг отъезжает куда-то далеко и возвращаться не обещает. Мне действительно сносит башню, и это приятно. Я готова снова и снова нырять в это тягучее, словно деготь, и сладкое, как пастила, безумие, которое так боюсь потерять.

С ним я чувствую себя красивой и желанной. С ним я чувствую себя не просто счастливой, а самой счастливой в мире.

Ни одного мужчину я еще никогда не хотела так мучительно и до помутнения рассудка, как хочу Довлатова. Деготь неспешно растекался по моим пальцам, ласкающим Костины плечи и шею, а вкус пастилы проникал в меня с его губ.

— Не могу понять, как тебе не мешает моя борода.

— Абсолютно не мешает, – неохотно делая паузу, заверила я.

— Развратник Довлатов, что же он себе позволяет с бедной студенткой? – пошутил Костя, поглаживая мою скулу и лукаво-восхищенно глядя в глаза.

— Видимо, принимает экзамен, – коварно подыграла я и игриво склонила голову.

— Неплохой способ сдать, Гарзач, – очень серьезно произнес Довлатов, – только этого маловато для пятерки.

— Да что Вы говорите? – я приподняла бровь.

— Принимать у Вас я буду со всей строгостью. И вы обязаны мне подчиняться.

Едва прозвучали эти слова, от низа живота к груди словно молния горячая прошлась. Разница в возрасте и то, что он препод, – вот, что в большей степени срывает мне крышу. Неправильность происходящего возбуждает, как и любой запретный плод. В следующую же секунду я поняла, что вот-вот его изнасилую, терпеть это было уже невозможно, и я толкнула Довлатова на кровать. Он послушно завалился на спину, коротко рассмеявшись моей наглости своим грудным, глубоким смехом, а я, совсем позабыв о приличии, удобно расположилась на нем верхом, оперлась обеими руками о кровать так, чтобы, нагнувшись, доставать до его лица. Довлатов ехидно улыбался в черную бородку, вызывающе приподняв брови, – ждал, что я сделаю дальше.

Я максимально наклонилась к его ухмыляющимся губам и легко коснулась их своими – он судорожно выдохнул и схватил меня за талию, закрыл глаза в предвкушении. Вот чертов романтик, – подумала я и поцеловала его чуть глубже, снова оторвалась, поддразнивая его, затем укусила нижнюю губу, всем телом изогнувшись на нем, и ощутила, как руки Довлатова со страшной силой мнут мои ребра.

Жаркий поцелуй продолжался, перерастая в бурную прелюдию: я извивалась на нем, как змея на раскаленном песке, разбрасывала волосы по его груди и плечам, ловила его дыхание, такое же быстрое, жадное, горячее, как и мое. Костя и сам не лежал бревном, а весь прямо поднимался подо мной, как цунами, но отчего-то сдерживался. А я так хотела, чтобы он мял и сжимал меня, как сигарету перед раскуриванием…