Книга Constanta, страница 46 – Марьяна Куприянова

Пятно получилось знатное – он слишком меня выбесил, прилип как банный лист; Константин Сергеевич, осоловело глядя на меня глазами с пятирублевую монету каждый, выпустил из цепких пальцев мои джинсы, опуская глаза на свой торс, а я заливисто смеялась от его растерянности и беспомощности.

— Зачем Вы это сделали? Я ведь всего лишь хочу помочь…

— Вы себе сначала помогите.

— Яна, – на выдохе начал он нарочито холодным тоном, еле сдерживая злобу и аккуратно стягивая с себя куртку, чтобы текучая краска не заляпала остальную одежду, – Вы либо бегите сейчас, либо заходите со мной на кафедру.

— Зачем? – широко улыбнулась я. На душе стало светло и просторно – я хоть кому-то насолила. Довлатов для меня сейчас был как громоотвод.

— А я Вас выпорю, – ответил он.

Я засмеялась громче прежнего, но зря не поверила его нарочито небрежному тону: Довлатов улыбался и расстегивал ремень, чуть-чуть покачивая головой, будто усмехаясь над моей напрасной самоуверенностью.

— Ой, да ладно. Меня такими фокусами не испугаешь, – я махнула рукой.

— А Вы знаете, Яна, что сейчас только семь. До начала занятий целый час, – с прежней улыбкой говорил Довлатов, уже выдергивая ремень из петель с характерным глухим звуком. – Здесь никого нет. Вообще.

— Знаю. Но Вы мне ничего не сделаете: во-первых, вы женаты, во-вторых, вы пре… – обрывая на полуслове, он забросил мне за спину ремень и сильно потянул на себя: не удержав равновесия, я врезалась в него, вымазываясь в краске на груди.

Затянув меня ремнем поплотнее к себе, он застегнул его где-то у себя на поясе, резким ударом выбил из моих рук пустую банку с краской и полез в задний карман, позвякивая ключами от кафедры, как ни в чем не бывало. Словно просто пришел проводить занятия, как и каждый день, и к нему не была привязана студентка. Вовсе нет.

— Да Вы сбрендили, – прошептала я, хотя на самом деле не могла отделаться от ощущения, что из нас двоих это я впала в сумасшествие, иначе происходящее не объяснить.

Мне приходилось упираться носом в его вырез на груди, в его волосы, крестики, цепочки, ведь он превосходил меня чуть ли не на две головы. Мне приходилось буквально дышать его телом, и этот запах мне не нравился: не потому, что от него пахло неприятно; а потому, что этот человек действовал против моей воли.

— Вовсе нет. Это Вы сошли с ума, Гарзач, – он сделал шаг к двери, увлекая меня за собой, как безвольную куклу, и сунул ключ в прорезь, – Вы облили преподавателя краской. Я обязан как-то с этим разобраться. Не знаю, может, устроить совет профилактики? – замок поддался; клацнув, дверь вышла из пазов, открываясь внутрь. – О, а Вы еще, между прочим, стены университета разрисовываете: вандализм, Гарзач.

— А что это Вы стали фамильничать? То все Яна да Яна, а теперь Гарзач, – послушно шагая следом за ним, чтобы не потерять равновесие снова, спросила я.

— А Вы сами напросились, – закрываясь изнутри, более спокойно ответил он.

— Теперь-то отвяжите меня, уже никуда не денусь.

— Я подумаю, – обещал Довлатов, но ремень расстегнул. Я тут же отстранилась от него, как от заразного.

— Хорошо, теперь открывайте, я пойду.

— Рано я Вас отстегнул. Садитесь, давайте поговорим как взрослые люди. Между нами случилось какое-то недоразумение.

— Недоразумение – наша встреча в целом.