Книга Падает снег, страница 44 – Марьяна Куприянова

Я как во сне поняла, что мне хочется прижать Андреева к себе и ощутить себя рядом с ним, вспомнить все моменты, пережитые вместе и улыбнуться будущему. В его обществе я всегда чувствовала какое-то приглушенное умиротворение. А теперь с меня будто сорвали глухую завесу, и я увидела, что счастлива с ним! Все стало новым. И я стала новой, и я безумно хочу вернуться к нему сейчас, чтобы рассказать и показать все это и больше не уходить. Неужели тот Максим Викторович – теперь мой? Да когда? Когда и как это успело произойти? Почему я проморгала, просмотрела этот процесс, забившись в колодец своей черной депрессии? Впервые за долгое время прошлое убиралось прочь из моей памяти, трусливо поджимая хвост, а настоящее вступало в свои владения, полноценно и властно.

Максим! О, как я могла быть таким сухарем рядом с человеком, которому необходима поддержка и тепло? Ведь ни разу не намекнула ему, как мне нравится проводить с ним время, и вела себя словно надменная стерва, воспринимая его отношение ко мне и все то, что происходило, как должное. А теперь вот тороплюсь и боюсь не успеть. Это чувство сложно описать! Это и страх упустить время, которое я могла бы посвятить ему, и непреодолимое желание каждую секунду рядом с ним заново осознавать свои чувства. Все как во сне.

Я сунула бомбиле купюры и рванула в подъезд. Как ни крути, а на лифте будет быстрее. Нажала кнопку вызова, притоптывая на месте от нетерпения. Минуту спустя двери разъехались с шипением, и я остолбенела. С руками в карманах в кабине стоял, насупившись от холода, Андреев. Понимаете, не просто Андреев, а мой Андреев, любящий меня Андреев; обижающийся на то, что я не хочу пока оставаться на ночь, Андреев. Он даже не удивился, увидев меня. Я кинулась ему на шею, вставая на носки, словно не видела двадцать лет, и крепко обняла любимую стройную талию. Максим нажал кнопку на панели и сказал:

— Не обмануло предчувствие.

— Мой, родной мой, хороший мой, – без конца шептала я, обцеловывая всё его неподвижное лицо, а слезы катились настоящим градом, замерзая на щеках.

Вера, Вера, Вера. Как мне бесконечно повезло с нею. Эту девочку мне сам бог послал, не иначе. Более терпеливого и нежного человека я не встречал за сорок лет жизни. Я раскрылся перед ней, я запугивал ее, я был с ней груб, переходил черту, испытывая ее, я причинял ей физическую боль и оставлял на ее теле синяки, я даже чуть не придушил ее в припадке, но вовремя взял себя в руки, и все обошлось так, будто я контролировал ситуацию. А она все терпит. Терпит даже то, из-за чего ее предшественницы писали заявление в органы. И по голове меня гладит, и в затылок целует даже еще нежнее, чем прежде. И меня от этого бросает в какую-то безнадежную не то эйфорию, не то растерянность. Она волшебная и удивительная девушка. И в ее присутствии я ощущаю себя замученным матерым волком, у которого кровь еще на зубах не остыла, а он уже поджимает уши и щурится, тыкаясь мордой в хозяйскую ладонь. Волк, которого превращают в собаку, а он и не сопротивляется.

Я привык к Вере, как привык носить маску доброжелательности на людях. Вера стала необходимостью, Вера стала… всем. За столько лет неудач я потерял надежду найти женщину, которая меня поймет и примет в истинном виде, но она нашлась, и весьма неожиданно. Случайно, скажет кто-то. Не случайно я тогда приехал раньше, чем Беленко, на квартиру, где Вера была одна. Не может это быть простым стечением обстоятельств.