Книга Горбовский, страница 102 – Марьяна Куприянова

— Господи, – остановилась она, поворачивая его к себе поврежденной частью лица. – Да у Вас же тут кровь! Как я сразу не увидела!

Лев Семенович провел рукой по лицу, но даже не посмотрел на ладонь.

— Чепуха, – заверил он.

Они стояли у входа во дворик под ярким фонарем и очень отчетливо видели друг друга.

— Прошу Вас, идемте за мной, присядьте и подождите меня, – Марина потянула его за собой, втаскивая во двор и двигаясь по направлению к той самой японской вишне. Было ощущение, что все преграды между ними просто разрушились. – Присядьте вот здесь, Лев Семенович, я сбегаю домой и принесу хотя бы перекись! Вы только не уходите никуда, ладно?

Горбовский отпирался, тем не менее, позволяя себя вести, якобы насильно. Все его сопротивление умещалось в словах, а не в действиях.

— Что Вы, не стоит, не нужно, я лучше пойду домой, – говорил он уверенно, но все же следовал за тонкой Марининой фигуркой.

Сев на качели, он остался ждать, когда Спицына ускользнула в подъезд, не переставая что-то щебетать без остановки и на ходу оборачиваться.

Неизвестно, какой мощности внутренний переворот произошел с Мариной за те несколько минут, что она взбегала по лестнице, носилась по пустой квартире в поисках льда, ваты и перекиси (отец уже уехал в ночную смену), возвращалась во двор. Но когда она вернулась, Горбовский понял, почему ему не хочется уходить отсюда.

Лев Семенович молча смотрел на Марину снизу вверх, когда она медленно подошла и приложила лед к его лицу. Он не улыбался, но и не был печален. Он думал, напряженно думал о происходящем, и вдруг ему расхотелось слушать только голос разума. Настолько необычной, непривычной была ситуация, в которой они оба в тот вечер оказались: сгущалась темнота, и он почему-то оказался во дворе своей практикантки, сидя на детской качеле под японской вишней. И Спицына, которую он несколько раз чуть не ударил, теперь с опаской смотрела ему в глаза и водила кубиком льда по поврежденной скуле и надбровной дуге. Горбовский не знал, что она ощущала, но мог поручиться, что ему-то уж точно все это крайне приятно.

Растопив льдинки о кожу Горбовского, Марина смочила ватку перекисью и приложила ее к ранке. В ответ последовала гримаса неприязни – защитник пошевелил бровью и чуть скривился. Стало слышно, как тихо зашипела перекись.

— Тебе больно, Лёв? – шепотом спросила Спицына, глядя ему в глаза и понимая, что они оба уже находятся в иной реальности, где старые взаимоотношения не имеют значения.

Горбовский молча перехватил и поцеловал ее ладонь.

«Я заметил тогда, что чувство утраты и печали особенно сильно в дни прекрасной погоды, в особенно легком и прозрачном воздухе».

Г. Газданов «Вечер у Клэр»

Обычно в таких случаях бывает дождь, или хотя бы собираются на небе тяжелые хмурые тучи, чтобы выразить свое особое, природное сочувствие. Но в этот день было очень тепло и солнечно, небо было чистым, слепяще-синим, широким и просторным, как душа ребенка. Воздух стоял по-летнему прозрачный, невесомые солнечные лучи грели всё, до чего дотягивались. Строптиво шелестела жесткая листва в кронах тополей, роняющих остатки пуха.

Погода и пейзаж как будто специально, по чьей-то злой шутке, не соответствовали случаю. Как это возможно – такая прекрасная погода во время похорон? У всех собравшихся обстановка вызывала сильный когнитивный диссонанс. И это еще больше повергало в смятение и шок. Мало кому верилось в реальность происходящего. Провожали в последний путь Гектора Стивенсона.