Книга Заберу твою боль, страница 74 – Лина Коваль

— Я? — смеюсь. — С ума сошел? Где я, а где Стинг?.. — доверчиво прижимаюсь к твердой груди.

— На твоих выступлениях я хотя бы не засыпаю, — голос у Рената улыбающийся.

— И почему же?

— Потому что там есть на что посмотреть, — мужская ладонь уверенно переходит на мои ягодицы, а мои губы раскрываются под напором языка, и если вчера периодически я все же чувствовала горький привкус, то сегодня он абсолютно испарился, навсегда оставшись в прошлом.

Руки Рената тем временем свободно гуляют по моему телу. Услышав звук открывающейся двери, я планирую быстро вскочить, но мне этого сделать не дают.

Единственное, что Аскеров делает — это благопристойно убирает руки и поправляет мой халатик.

— Я так понимаю, это все тоже «в целях безопасности», Ренат Булатович? — сухо интересуется Искра.

— Исключительно.

— Вы вообще в курсе, парочка, что сегодня ваши лица озарили собой весь российский интернет?

— В смысле? — поднимаю голову с плеча Рената.

— А ты не видела? — Искра садится в крутящееся кресло и смотрится в зеркало.

— Нет.

— Вас засняли на концерте, голубки, — деловито поправляет прическу. — Видеоролики короткие, но тебя на них отлично можно идентифицировать, Эм. Как и господина полковника, если быть с ним знакомым.

— Ты знал? — спрашиваю у Аскерова.

— Видел пару часов назад, — он все также невозмутимо кивает, глядя мне в глаза. — Не думал, что за нами будут следить.

— Я тоже об этом совершенно не подумала... — вздыхаю.

Вспомнив про Глеба и любящих его родителей Озеровых, морщусь. Скорее всего, они уже в курсе. Словно в подтверждение моих мыслей, с туалетного столика доносится активная вибрация.

— Черт, — шепчу, все-таки с неохотой поднимаясь. — Надо ответить…

Под пристальным взглядом направляюсь за телефоном. Схватив его, хмурюсь и растерянно смотрю на Рената.

— Что?.. — спрашивает он, тут же, в два шага оказываясь рядом.

Я демонстрирую ему мигающий экран.

— Это… папа. Па-па!.. — отвечаю дрожащим от слез голосом и скорее поднимаю трубку.

— Папа! — слабо выдыхаю, смахивая набежавшую слезу.

Макияж придется поправлять, но сейчас это не главное. Лицо горит огнем от схлынувшего напряжения. Я даже подумать не могла, что все это время гнала от себя наихудшие мысли. Боялась, что больше отца не услышу и не увижу. У меня только один родной человек — он сейчас на другом конце провода.

— Эмилия, — связь плохая, но даже за мелкой рябью я совершенно точно слышу — это он.

Мой папа.

Рыдания начинают щекотать грудную клетку. Становится неловко перед Ренатом и Искрой, поэтому отворачиваюсь к стене.

Я, конечно, переживала.

Несколько месяцев делала вид, что все в порядке, я ко всему привычная: все-таки росла с разведчиком. Знаю, что такое служба и офицерский долг. Ситуации бывают внештатные, отец обязательно что-нибудь придумает. Выкарабкается.

Но сейчас… с сердца будто тяжелая лавина сходит. Вместо снега — невысказанные чувства.

— Папа, ты слышишь? — стараюсь говорить без всхлипов. — Я так ждала, что ты позвонишь. Так переживала. Ты слышишь?

— Я тебя слышу, — говорит он отчетливо, но слишком холодно.

Впрочем — как и всегда.

Мои плечи понуро опускаются.

— Ты жив, — от волнения тереблю поясок от халата. — Я знала. Знала, что все будет хорошо…

— Что со мной будет? Ты лучше скажи это что на хрен такое я сегодня увидел? — папа грубовато рявкает в трубку. — Что ты творишь? Ты, девочка, никто, чтобы так со мной поступать. Твою любовь в двадцать лет… я еще принял, но сейчас вроде поумнеть должна была. Ты там очумела? Я ведь все для тебя устроил. Познакомил с хорошим мальчиком, юристом. Озеровы о тебе позаботились бы в любом случае. Ты что творишь?