Книга Кровь и Белые хризантемы, страница 106 – Ольга ХЕ

В комнате Вайолет мир сузился до точки агонии.

Лео не просто упал. Его тело, секунду назад такое теплое и живое под ее руками, стало эпицентром невыразимой пытки. Он скрутился на полу, и первый звук, вырвавшийся из его горла, был не криком, а сдавленным, хриплым воплем, полным такого недоумения и боли, что у Вайолет сердце ушло в пятки.

— Голоса… — просипел он, впиваясь пальцами в собственные виски, будто пытаясь вырвать что-то из головы. — Я слышу их… Кассиус… Элиана… Марк… — Его глаза, дикие и полные ужаса, метались по комнате, не видя ее. — Они… внутри меня!

Это было не метафорой. Ритуал «Раскола Покровов» действовал как ядовитое семя, брошенное в плодородную почву его Дикой Крови. Он чувствовал это физически — будто в его вены влили расплавленный свинец, который не сжигал, а оживлял каждую клетку его темной силы, одновременно отравляя ее чуждой волей.

Внутри него бушевала гражданская война.

Его собственная ярость, знакомая и почти родная, встретила вторжение с яростью хищника, защищающего свою территорию. Она вздымалась внутри него гигантской багровой волной, требуя уничтожить угрозу.

Энергия ритуала была подобна черной паутине. Она не боролась с яростью напрямую. Она вплеталась в нее, как ядовитые нити, усиливая ее в тысячу раз, но лишая ее всякой связи с им, с Лео. Она выжигала в его сознании все, что делало эту ярость его — память о боли, которая ее рождала, страх потерять контроль, осознание последствий. И самое главное — она методично перерезала тонкие, хрупкие нити, что связывали его с Вайолет.

Это было похоже на сожжение библиотеки его души. Одна за другой вспыхивали и обращались в печать картины:

Ее испуганное лицо в тени колонны в день Церемонии. ВСПЫШКА. Искажение. Теперь он видел лишь слабую добычу.

Ее прикосновение к его виску в пустом коридоре, дарящее первый глоток покоя. ВСПЫШКА. Превратилось в воспоминание о назойливой помехе.

Ее улыбка, когда она говорила о детях. О девочке с ее глазами. ВСПЫШКА. ЧЕРНОТА. Абсолютная, всепоглощающая.

— Нет… — хрипел он, бьющийся в конвульсиях, по его лицу текли слезы, смешанные с потом. Его тело было полем битвы, и он проигрывал. — Вай… олет… про… сти…

Он пытался цепляться за ее имя. Оно было его последним якорем. Но ритуал вырывал и его из его памяти, как сорняк. Он чувствовал, как его «я» — наследник, воин, мужчина, который только что любил, — рассыпается, как песочный замок под накатом прибоя.

Его мускулы вздулись, кости затрещали под натиском чудовищной силы, которую больше ничто не сдерживало. По его коже, как живые, голодные змеи, поползли багровые светящиеся прожилки. Они пульсировали в такт тому самому визгу, что доносился из башни, и с каждой пульсацией его собственный разум отступал все дальше.

Последнее, что он осознал, — это ее лицо, склонившееся над ним. Ее губы что-то шептали, ее руки сияли нежным, розоватым светом ее дара. Он почувствовал слабый, далекий, как сквозь толщу воды, отголосок прохлады. Последнюю попытку его тишины достучаться до его бури.

И тогда черная паутина ритуала сомкнулась окончательно.

Он не просто перестал бороться. Он исчез.

Его тело, перестав корчиться, замерло. Потом, с механической, нечеловеческой плавностью, оно поднялось. Мышцы двигались с невероятной, пугающей эффективностью, как у великолепно смазанной машины для убийства.