Книга Кровь и Белые хризантемы, страница 55 – Ольга ХЕ

— Ты… — его голос сорвался на низкий, хриплый шёпот. — Ты была там. С ним. С этим… зверьком.

Его пальцы впились в её запястье, не оставляя синяков пока, но обещая их. Его тело было сплошной линией напряжения, прижимающей её к двери.

— Все смотрели на тебя. Все чувствовали этот запах. Мой запах.

Он втянул воздух носом, и по его лицу пробежала судорога, смесь наслаждения и агонии.

— Ты не понимаешь? — он прошипел, и его горячее дыхание обожгло её губы. — Ты не можешь… Ты не имеешь права. Это… это только моё. Только для меня.

Он говорил не о ней. Он говорил о её даре. О её спокойствии. О её силе. Он видел, как она отдала крупицу этого другому, и это свело его с ума ревностью, жгучей и животной.

Он не ждал ответа. Его губы нашли её в полумраке. Это был не поцелуй, а акт поглощения. Грубый, властный, без просьбы о разрешении. Его язык вторгся в её рот, вкус его был знакомым — диким мёдом, дымом и сталью. Он вёл её, отступая вглубь комнаты, к кровати, не разрывая контакта, словно боялся, что если он отпустит её хотя бы на секунду, она растворится, уйдёт к кому-то ещё, кто тоже захочет её тишины.

Они рухнули на покрывало. Его руки не срывали одежду — они снимали её с методичной, почти ритуальной яростью. Его пальцы развязали шнуровку её лифа с неприличной ловкостью, грубая ткань её платья с шелестом поддалась, обнажая кожу, которую он тут же покрывал влажными, жгучими поцелуями. Он перевернул её, усадив сверху на себя, его сильные руки сжимали её бёдра, направляя, пальцы впивались в нежную кожу под тонкой ткань исподнего.

— Только я, — хрипел он, глядя ей прямо в глаза, его золотые зрачки пылали в темноте. Его свободная рука расстёгнула его собственные штаны, высвободив его напряжённый, горячий член. — Только для меня. Никогда — для других.

Он помог ей опуститься на него. Его вторжение было резким, заполняющим, вышибающим дух. Он вошёл в неё глубоко, одним точным движением, заставив её ахнуть от внезапности и интенсивности ощущений. Но он не позволял ей отстраниться, не позволял привыкнуть. Он держал её за талию, задавая медленный, почти невыносимый ритм, заставляя её чувствовать каждый сантиметр, каждую пульсацию, каждый его нерв. Это было не утоление желания. Это было помечение территории, акт утверждения власти и отчаянной мольбы одновременно.

Его губы обжигали её плечо. Он оттянул ткань платья зубами, обнажив ключицу, и приник к коже с животным вожделением. Сначала он просто целовал её, чувствуя, как бьётся её кровь у него под губами. Затем — его губы сомкнулись, и он укусил. Не игриво, не нежно. Резко, до хруста, до острой, сладкой боли, до металлического привкуса крови, выступившей на его языке.

Он застонал, низко и глубоко, прижимаясь к ране, втягивая её кровь, её сущность, её аромат хризантем, смешанный с солью и железом. Его бедра продолжали двигаться под ней, медленно и глубоко, каждый толчок доводя её до края, но не позволяя упасть.

— Моя, — просипел он, и в его голосе звучала не ярость, а отчаянная, искажённая страхом мольба. Его зубы снова впились в её кожу, чуть ниже, оставляя новый кровавый отпечаток. — Твой вкус… твой запах… только мои. Всегда.

Он двигался внутри неё с той же неистовой, сосредоточенной медлительностью, его руки скользили по её бокам, оставляя на коже красные полосы, его губы и зубы исследовали её шею, плечи, грудь, оставляя синяки и следы от зубов, будто пытаясь впитать её через плоть, сделать частью себя, чтобы никогда не потерять. Каждое прикосновение было одновременно болью и обещанием, унижением и обожествлением.