Книга Дом трех сердец, страница 19 – Ольга ХЕ

— Как? — спрашиваю, больше чтобы выиграть секунду.

— Как на проблему, которую надо решить, — хрипло. — Или как на задачу, которую надо взять в работу. Неважно. Он — не наш. Он — другой. И у них… другие законы. Я не отдам тебя в чужие руки, чтобы потом… — он умолкает, уткнувся взглядом в мой бинт.

Я хмыкаю. «Не отдам». Как будто я — вещь, которую можно «отдать».

Мой комм коротко вибрирует. На дисплее всплывает «Полк. Руднев». Илья почти вырывает устройство из моих пальцев — соединяет на защищённый канал, ставит на переносной проектор. В воздухе над столиком, где обычно лежат инструменты для капельницы, вспыхивает голограмма: отец в форменной рубашке без кителя. Серые виски, чёткая складка на лбу. Лицо, по которому можно сверять уровень дисциплины в части.

— Докладывайте, — говорит без предисловий. Голос ровный, как при построении.

Илья кратко, сухо, как по уставу: захват лайнера, совместная операция, эвакуация, мои ранения, дебрифинг с маршалом Раии. Я сижу прямо и молчу, держу взгляд отца. Он слушает, не перебивая. В конце кивает, будто ставит внутреннюю точку.

— Алина? — обращается ко мне. Ни «доченька», ни «как ты». Просто имя, в котором — и забота, и требование.

— Здесь, — говорю. Голос чуть хрипит, я делаю глоток воды и не отвожу взгляда. — Жива. Работоспособна. Ситуацию понимаю.

— Капитан Руднев предлагает немедленно вывести тебя из сектора. Домой, — отец слегка отклоняется назад, складывая руки в замок. — Моё мнение ты знаешь: собственная база, свой медцентр, свой режим. Но это — мнение. Решение — не моё.

Илья шевелится.

— Отец…

— Тихо, капитан, — отсекает он одним словом. Не грубо. Просто так, что возражения исчезают как звук под вакуумом. И снова ко мне: — Ты — не вещь. Решай сама. Любое решение — последствия твои. Если хочешь домой — я подниму половину флота, но ты будешь дома к утру. Если нет — я не стану навязывать. Я не живу твоим телом. И не хожу твоими ногами. Поняла?

Горло сжимает странным комом. В его «ты не вещь» нет нежности, но оно сметает с Ильи неправомочную ответственность, как ветром песок. Меня это одновременно злит и… распрямляет.

— Поняла, — говорю. — Нужны сутки.

Илья резко поворачивает голову ко мне:

— Чтобы что? Чтобы он…

— Чтобы я, — отрезаю. — Чтобы я отделила страх от фактов. Тело от головы. И — да — чтобы я поняла, не галлюцинация ли это всё.

Отец на секунду опускает глаза — куда‑то за рамку экрана, как будто листает в уме список протоколов на тему «как не лезть в жизнь взрослой дочери и при этом остаться отцом». Когда поднимает — в голосе нет ни тени облегчения, ни тени разочарования. Он просто констатирует:

— Сутки, — кивает. — Капитан, обеспечьте. Контроль за доступами, режим наблюдения без вторжения. Доклад через двадцать четыре часа. Алина, если в какой‑то момент твой ответ станет «домой» — командуешь ты. Всё.

Связь гаснет, голограмма складывается линией в бетон воздуха. На столике крошка пластика поскрипывает под моим пальцем — я не замечала, что тереблю край стакана.

Илья садится на край моей койки, опирается локтями на колени, прячет лицо в ладонях. С него словно снимают броню. Он устал до прозрачности.

— Я ненавижу эти сутки, — выдыхает в ладони. — Да, я знаю, что это правильно. Да, я знаю, что я перегнул. Но я ненавижу это.