Книга Люблю, мама, страница 37 – Илиана Ксандер

Если в ее первой книге о возмездии была параллель с реальной историей, то и во второй она тоже есть. Она призналась в этом в своих письмах. Ее героиня творит кошмарные вещи. Для меня это означает, что в реальной жизни мать сделала нечто менее драматичное. Но сделала все равно.

«Наказание белого цвета. Расплата – красного. Моя была кроваво-черной».

Я постоянно проверяю телефон – нет ли новых сообщений от анонимного отправителя. Заглядываю в почту, смотрю на пол возле входной двери каждый раз, проходя мимо, – не подбросят ли новое письмо.

Звоню на домашний номер. Отвечает Минна.

— Мне почта приходила? – спрашиваю ее.

Минна терпеливо прочитывает мне имена со всех конвертов, но это не те письма, которых я жду.

Знаю, это превращается в одержимость. Но я уверена, что письма еще будут. Мамина история не закончена. Если ориентироваться на ее книги, должен быть новый поворот событий, связанный с ее третьим бестселлером, вот только я не представляю, как она это реализовала. Фанаты называли ту книгу мрачным фэнтези. Те, кто не был знаком с ее предыдущими опусами, называли ее «кошмарным шедевром настоящей психопатки».

Я согласна и с теми и с другими.

Она работала и над новым проектом с Лаймой, «Острые зубы», хотя нигде мне не попалось ни намека на то, что это могло быть. Очень надеюсь, мама не разрушила ничьей жизни, чтобы вдохновиться.

В двадцатый раз перечитываю все письма. Глажу пальцем слово «цветочек» в последнем и чувствую, как на глаза наворачиваются слезы.

«Красавица», – повторяю себе всякий раз, когда натыкаюсь на это слово в маминых письмах.

Судя по ним, ее психика постепенно сдавала. Я виню в этом отца и ту женщину, Тоню.

На улице уже стемнело, и я зажигаю свечу, выключаю свет и решаю писать не на компьютере, а в новеньком блокноте, который вытаскиваю из ящика стола вместе с ручкой. Усаживаюсь поближе к свече.

Понятия не имею, что собираюсь написать. Внезапно мне приходит мысль обратиться к маме и рассказать ей о своих чувствах. По крайней мере, на бумаге – вместо тех озлобленных стычек, которые обычно случались между нами.

Уже поздно; в моей студии темно и тихо. Огонек свечи подрагивает, тени пляшут на чистой белой странице передо мной.

Глупо, знаю, но будем считать это терапией.

Я улыбаюсь, когда пишу первую строчку:

Дорогая мама…

Мне так много хочется ей сказать, объяснить, что я чувствую, спросить, что она чувствовала тогда. Я хочу услышать ее голос. Все писатели такие – говорят с нами через бумагу.

Вот только она не напишет в ответ. Никогда.

Эта мысль внезапно настолько меня поражает, что внутри все сжимается.

Улыбка пропадает с лица. На грудь ложится тяжесть. Глаза щиплет.

Сначала я думаю, что надо бы принять мои таблетки. Но нет, дело тут не в болезни. Это не припадок. Я действительно скучаю по маме.

Слезы брызжут из глаз и текут по щекам. Из груди вырывается первый громкий всхлип.

Мама, я скучаю по тебе…

Двадцать один год мы прожили вместе, а я совсем не ценила ее.

Несколько букв – и я наконец дала волю скорби.

Зажмуриваю глаза, стараясь удержать рыдания.

Я так и стою возле двери в свою квартиру, где нашла очередное письмо, подсунутое через щель. Второе за три дня. И самое длинное. Я пока прочла лишь первую часть.

Жадно глотаю слово за словом. Каждая буква причиняет мне боль.