Книга Люблю, мама, страница 35 – Илиана Ксандер

Хмурю лоб в недоумении.

— И что?

— Да, она обгорела, и тут ничего подозрительного не было, но на ней оказались отпечатки пальцев, не совпадающие с отпечатками жертв. Эти отпечатки, по утверждению одного криминалиста, сохранились, потому что конец палки не обгорел, так как был прижат к чему-то. Криминалист предположил, что кто-то подпер палкой дверь сарая снаружи, а потом, когда огонь утих, убрал ее и выкинул.

Мне становится не по себе.

— То есть речь все-таки о поджоге?

— Ну следствие так и не пришло к окончательным выводам. Отчасти потому, что не было свидетелей, а у всех, кто знал ту троицу, имелось алиби. Включая, – он разворачивается ко мне, – Тоню Шаффер.

— Тоню?

— Ага. Нашу Тоню.

— А что насчет моей мамы?

— Элизабет Данн даже не допрашивали. Ее имя в расследовании не фигурирует. Да и с какой стати? О предшествовавшем нападении на нее данных нет. А без них она с жертвами никак не связана.

— А Тоня?

— А Тоня связана. Она встречалась с Брендоном, одной из жертв. В отчете сказано, что на обоих допросах она была безутешна. Тоня общалась со всеми тремя, но в тот вечер ее с ними не было. Ее местонахождение в ту ночь подтвердили две другие девочки из того же приюта.

ЭйДжей разводит руками.

— Это все. Дело закрыли с официальным заключением, что трое парней были ублюдками и, в общем-то, это заслужили.

Я недовольно морщусь, но ЭйДжей лишь пожимает плечами.

— Я прочитал все свидетельские показания. Ну учителей, соцработников… У всех троих была отвратительная репутация, множество жалоб от других воспитанников приюта. Один уже имел дело с полицией. Никто не стал бы по ним скучать. Никто их не оплакивал, за исключением Тони Шаффер.

— Слушай, – начинаю я, но ЭйДжей прикладывает палец к губам, веля мне помолчать.

— Она ни разу не упомянула о твой матери, когда ее допрашивали.

— Хм… Странно.

— Правда же? Даже не намекнула на нее. Если она так обожала Брендона и знала, кто это сделал, то почему не сдала твою мать?

— Непонятно.

Я беру последнее письмо и перечитываю.

«Самое страшное в разбитом сердце – это то, что иногда оно заставляет тебя творить немыслимые вещи».

— Вот, – указываю на эту фразу ЭйДжею. – Что это означает?

Он опять взлохмачивает волосы.

— Понятия не имею, Кенз. Но… звучит очень плохо.

Тут я с ним полностью согласна. Мама определенно подожгла тот сарай, пусть даже и собираясь всего лишь попутать обидчиков. По сути, она убийца.

Убивший однажды может сделать это снова.

Тоня шантажировала ее, и мама ей угрожала.

Вслух я этого не говорю, но мы с ЭйДжеем думаем об одном и том же.

Моя мама сделала что-то ужасное. Опять.

Два дня я не выходила из квартиры. А вчера, проснувшись, увидела новое письмо возле двери на полу.

Сталкер знает, где я живу, где ночую, где учусь, куда езжу. Я с ума схожу в попытках отгадать, каковы его намерения. И с каждым новым письмом все глубже погружаюсь в темноту.

Мне не надо ничего, что было у мамы, – ни ее таланта, ни ее извращенного воображения, ни ее безумия.

И мне не надо было знать все это. Говорят, что знание – сила. Но никто не добавляет, что эта сила способна разрушать жизни.

Я остаюсь в городе, потому что не хочу видеться с отцом, смотреть на него, зная, что он сделал с мамой. Думать о маме я тоже не хочу, поэтому вместо воспоминаний о ее блестящей личности и карьере постоянно напоминаю себе, что ей изменяли, унижали и отвратительно с ней обращались. Но в первую очередь – что она делала ужасные вещи.