Книга Покаяние, страница 113 – Кристин Коваль

В Лоджполе она чувствовала себя потерянной, а в Нью-Йорке – бесполезной. Ей казалось, что она марионетка, которой управляют тянущиеся с неба веревочки, прикрепленные к ее рукам и ногам, но не к голове, которая кружилась от неопределенных эмоций и желаний, появлявшихся потом в ее подавленных и беспокойных снах. И Ливия, и Идара выговаривали ей за то, что она срывается на посетителях, их собственные голоса при этом звучали более сердито, чем обычно, и Энджи невольно думала, кажется ли ей, или все вокруг и правда стали раздражительнее.

Однажды в октябре ей позвонил Дэвид и спросил, не хочет ли она сходить на Майнерс-пик, пока тополя окончательно не облетели.

— Не могу, – ответила она. – Мне нужно помогать в ресторане.

— Пойдем рано утром, я привезу тебя обратно к десяти. Тебе это пойдет на пользу, точно говорю. Может, и остаток дня лучше пройдет.

Энджи, сама не зная почему, согласилась, а на следующее утро, тоже не зная почему, вместо того чтобы позвонить Дэвиду и сказать «извини, я передумала», завязала трекинговые ботинки и положила в рюкзак бутылку воды. Она говорила себе, что это не свидание, но понимала, что Дэвид позвал ее не по-дружески.

На тропе было холоднее, чем она ожидала, и, когда начался тенистый участок, она стала дрожать. Дэвид снял свою флиску и протянул ей.

— Надень, – предложил он. – Чем выше – тем холоднее.

— А ты? – запротестовала она.

— Мне не холодно. Я привык.

Дэвид не соврал: руки у него были теплые. О здоровье Роберто он не спрашивал, они и так говорили об этом каждый четверг, когда он заезжал за заказом, хотя теперь он иногда ел в ресторане, сидя там до закрытия и болтая с Энджи, пока она помогала прибираться. В этот раз он расспрашивал ее о Нью-Йорке, о том, где она живет и работает, сколько стоит такси и каково ходить по улицам в окружении сотен людей.

— Это меня не раздражает, – прямо сказала она. – Поэтому Нью-Йорк и особенный. Все эти люди – часть культуры: искусство, музеи, еда со всего мира.

— Но здесь ведь тоже жизнь. Настоящая, а не в бетонном зоопарке, – сказал Дэвид. – Я бы, наверное, не выдержал таких толп. А все остальное – ну это просто не мое.

— В парках летом не бывает толп?

Он покачал головой.

— Таких, как в Нью-Йорке, – нет. Я один раз был там в детстве, и мне все время казалось, что я зажат между двумя стенами: стеной из людей и стеной из зданий. Если в парке много народа, мне достаточно посмотреть на небо или на горы, чтобы почувствовать, что вокруг есть простор. А города меня не привлекают.

На вершине, в полутора тысячах метров над кронами деревьев, где тополя, ели и даже низкорослые кусты можжевельника сменяются приросшим к серым валунам лишайником, Энджи слышала только ветер и иногда – попискивание сурков.

Они присели на камень отдохнуть, Дэвид вытащил из рюкзака два яблока и протянул одно ей. Он оперся на руки, откинулся назад и закрыл глаза, подставив лицо солнцу. Интересно, думала Энджи, какая у него кожа под бородой, такая же, как у Джулиана, когда он несколько дней подряд забывает пользоваться лосьоном – как наждак, но теплая и приятная, потому что он ласково утыкался ей в шею? Или она никогда этого не узнает, потому что к этой коже, защищенной колючими волосками, ей не прикоснуться?

Появилась еще одна пара, и Дэвид вскочил и протянул им маленький фотоаппарат. За секунду до того, как женщина сказала «улыбочку!», Дэвид обнял Энджи за плечи и притянул к себе, а она прижалась к нему так, будто для нее это не впервой.