Книга Зверь внутри, страница 5 – Лотте Хаммер, Сёрен Хаммер

— К тебе едут, отец.

И только тогда он увидел это. Отвратительное, чужое здесь существо, петляя, ползло по проложенной среди холмов извилистой дороге — полицейский автомобиль.

Примерно через четыре часа Конрад Симонсен стоял в школе Лангебэк, что в Багсвэрде, и глядел на улицу, которую заливал тоскливый беспросветный дождь. В кустах за игровой площадкой работал кинолог, он с помощью жестов и команд руководил псом, время от времени призывая его к себе, чтобы почесать за ухом и похвалить. Потом к кинологу присоединилась молодая женщина с пластиковым пакетом на голове вместо зонтика. Симонсен глядел на них, пока порыв ветра не швырнул на стекло пригорошни воды и не испортил ему обзор. Тогда он отвернулся от окна и окинул взглядом стены коридора, когда-то выкрашенные в светло-желтый цвет, а теперь просто грязные. Стершийся линолеум на полу напоминал скорее полосу для бега по пересеченной местности, там и сям висели различные, более или менее удавшиеся художественные инсталляции, причем ближайшая была выполнена из проволоки и весьма пыльных банок из-под колы.

Он беспомощно развел руками.

— Черт побери, Графиня!

Слова его адресовались стоявшей позади него женщине, которая разговаривала по мобильному телефону. Он произнес их без гнева, для того лишь, чтобы подчеркнуть абсурдность ситуации, когда его, словно срочную посылку, подхватили и перевезли — да-да, через всю страну — и для чего? Чтобы он стоял здесь, ничего не делая, а только глазел, точно сова из дупла, на этот унылый октябрьский день. Даже не располагая особыми сведениями о деле, расследованием которого, как предполагалось, он будет руководить — да что там сведения, он даже не ведал, куда ему деваться в ближайшие десять минут.

Прикрыв трубку рукой, женщина отреагировала на его восклицание так:

— Привет, Симон! Жаль, что твой отпуск сорвался, но все же пару дней вы там пробыли. Надеюсь, Анна Мия не сильно расстроилась. Арне будет через секунду, он введет тебя в курс дела.

Она улыбнулась и продолжила разговор, а он не успел ничего сказать, только улыбнулся в ответ, про себя в который раз отметив, что у нее красивые зубы и приятная улыбка. Инспектор невольно подобрал живот и снова глянул в окно. Унылый дождь все не кончался, разговор Графини по мобильнику — тоже, и Конрад Симонсен воспринял это обстоятельство как неприятный намек на то, что убойный отдел — когда соответствующий день наступит — отлично справится с работой и без своего нынешнего шефа.

А все же, возможно, и не справится. Он вполуха слушал, как Графиня говорит с кем-то из экспертов, и вдруг понял, что с ней творится что-то неладное. Тон был повышенным, нервным, она застревала на мелочах и путалась в словах. И когда она почти слово в слово повторила вопрос, который однажды уже задавала собеседнику, он схватил ее за руку, державшую телефон, и осторожно опустил вниз. Она отключила связь, не договорив.

— Ты когда в последний раз ела?

— Не помню. Который час?

Он прекрасно понимал, в каком она состоянии, и знал, что это пройдет. Каждый следователь время от времени сталкивается с делами, в которые погружается всей душой и в которых ему именно по этой причине сложно разобраться: в голове все время крутятся неприятные картинки и никак не желают стираться из памяти. Нечто подобное, очевидно, произошло и с Графиней. Для него самого самыми сложными были дела, в которых жертвами оказывались дети. Впрочем, так случалось с большинством полицейских, к тому же он еще не побывал в спортзале. Конрад Симонсен прогнал эту мысль.