Книга Зверь внутри, страница 61 – Лотте Хаммер, Сёрен Хаммер

— Многие из вас знают меня довольно хорошо. Но случились в моей жизни обстоятельства, о которых вам ничего не известно. А мне от этих воспоминаний не избавиться.

Эрик Мёрк нервничал. Вступление прозвучало невнятно и неубедительно, и незнакомое ему доселе ощущение потери контроля над ситуацией тянуло душу. Но несмотря на запинки, он с первых же слов приковал к себе внимание присутствующих. Большинство составляли сотрудники его фирмы, некоторые приходились ему близкими друзьями, а остальные были ему незнакомы, их пригласил Пер Клаусен. Откуда и каким образом, он не ведал, знал только, что они на сто процентов лояльны по отношению к нему. Но именно пристальный и дружелюбный взгляд одной из незнакомок — удивительно красивой девушки с длинными светлыми локонами — помог ему собраться с силами и продолжить. Он чуть повысил голос, набрал побольше воздуху и как в омут бросился.

— Когда мне было пять лет, умер мой отец. Через какое-то время у меня появился отчим. С тех пор и до того времени, когда я в десятилетнем возрасте очутился в детском доме, он насиловал меня три, четыре, пять раз в неделю. Зимой и летом, в выходные и праздники, утром и вечером — и так год за годом… год за годом… Насилие настолько плотно вошло в мою детскую жизнь, что я думал, так оно и должно быть, я думал, то же происходит и с другими детьми. Вот только никто об этом не говорил. Молчал и я. Став взрослым, я понял, что в детстве был прав и неправ — прав в том, что люди об этом не говорили. И неправ в том, что насилие над ребенком — нормальное явление. Увы, оно встречается гораздо чаще, чем многие себе представляют.

Он не употреблял таких заезженных слов, как табуированный и чувство вины по очень простой и понятной причине: пичкать аудиторию психологическими терминами было бы ошибкой.

— В десять лет я попытался убить мать. Нелогично, правда? Почему ее, а не отчима? Ведь это он был моим мучителем, он, не она. Напротив, она предупреждала меня: включала телевизор на полную мощность, когда он ко мне направлялся. Я попытался размозжить ей голову чугунком, бросил его из окна своей комнаты, когда во дворе она развешивала выстиранное белье… Мы жили на четвертом этаже, и я промахнулся, сильно промахнулся, но я именно хотел попасть точно в цель, вот и очутился в детском доме на Императорской улице. В первый же день меня там жестоко поколотили. Так по традиции встречали новичков. Но когда вечером, весь избитый, в синяках, с расквашенным носом, оказался в своей новой постели, я почувствовал себя самым счастливым ребенком на свете.

Он окинул взглядом слушателей. Люди перестали жевать, переговариваться. Каждый смотрел на него во все глаза, словно именно ему исповедовался Эрик Мёрк. Он почувствовал, что плачет. Но не из-за мучительных воспоминаний, а потому, что его слушали, слушали с уважением и сочувствием, и были с ним солидарны. Тем не менее он справился с собой, а когда продолжил, голос его не дрожал.

— Не я один подвергался насилию, мне еще повезло. Судьба моей сестренки куда трагичнее. Она заменила меня отчиму, когда я оказался в детдоме, и так никогда не оправилась от полученной психической травмы. Как-то утром, накинув на голову шаль, она спустилась к рельсам и бросилась под поезд. Ей было двадцать два года.