Книга Шурале, страница 140 – Даша Бунтина

Вика инстинктивно дернулась, собираясь поднять осколки, но Горелов ее остановил:

— Оставь, ну что ты как тряпка, в самом деле? Сопли еще, может, мне утрешь? Ты что, Старостина, не поняла еще? Я уже получил от тебя все, что хотел. Интересней мне ты ничего не можешь предложить, чем свою пизду, или как там вы ее называете – цветок, блядь? Ты, Старостина, маленькая, маленькая и жалкая. Еще и в СК полезла. Ты что-то толковое, кроме как вчера, хоть раз ляпнула? Ты же вообще ничего не делаешь, ездишь по бабкам каким-то, страдаешь по Колям каким-то. Истеричка, фанатичка и… – Горелов поднял палец к потолку, подбирая слово.

— Пошел ты на хуй, Сереж! Это ты дело запорол со своей ебучей Леной. А я… – Вика шмыгнула носом, нелепо так, не вовремя. – А я это дело раскрою, потому что ты сам ничего для этого дела не сделал, ни одной догадки. Ты вообще без Архипова никто. И ты это знаешь: поэтому на места происшествий его таскаешь, а на допросы Хуснутдинова посылаешь, потому что, если что не так, ты же просто выйдешь из себя и снова все запорешь. Как свою жизнь. А я, в отличие от тебя, стану профессионалом, без ебаных проблем в башке. И я знаю, чего стою, я сама прошла на эту практику, своими усилиями!

Горелов расхохотался и едва не повалился со стула.

— Ну ты и дура. Сама она попала!

— Да, сама! – едко плюнула Вика, но все же засомневалась.

— Да за тебя Ерсанаев папочку просил, дура ты набитая и несчастная. Тебе же только присунуть хотят, пока молодая и упругая, а так сними это, трахни разок – и ничего не останется.

Вика очнулась: тело налилось кровью, ноги стали двигаться, а сознание прояснилось. Она в последний раз посмотрела на Горелова, который, развалившись, сидел на стуле. Осколки все равно подняла и высыпала кучей на столешницу. На руку она не смотрела: знала, что опять порезалась. Но рана на сердце была глубже и болела сильнее.

Зверь не любил город. Его тошнило от машин, людей, пустых разговоров. Здесь нельзя быть зверем, и это раздражало больше всего. Но ему пришлось обернуться и ехать, ехать, ехать. Он зашел в знакомый двор, нашел знакомый подъезд и обнюхал дверь. Сейчас тут не было того, кого он ударил и кто остался лежать, истекая кровью. Зверь облизнул ссохшиеся губы, вспоминая, как красиво стекала кровь на асфальт. А потом вспомнил того, другого, на кого объявил охоту, которого не добил. От него всегда пахло кисло, тухло, и кровь была испорчена. Он был как больное животное, которое хочется прикончить, а вот есть нельзя. Только поиграть. И он поиграл. Как славно он поиграл. Нашел, добил.

Больше всего зверю понравилось, как он продумал, что откроет окно, что пойдет по следу. Пока жертва в кураже, она не чует преследователя. Так было и с этим. А потом все слишком быстро и скучно закончилось. Зверь расстроился. Ему нужна новая жертва, новая охота, новый обидчик.

Зверь вскинул голову и стал ждать, спрятался за мусоркой у подъезда. Когда случайный забулдыга вошел в подъезд, зверь подготовился. Ему было несложно прошмыгнуть следом.

Пьяный и не заметил, что позади него был сам зверь! Пьяный неровно доковылял до второго этажа и ушел в квартиру. Зверь постоял у почтовых ящиков, ногтем сколупав мерзкую краску и проверив ради интереса пару открытых ячеек. Потом прыгнул бесшумно на лестницу и понесся на нужный ему этаж. По пути он вдыхал ее аромат: сладкий, свежий и похотливый. Почти как в течку, когда пот пахнет пряно. Зверь ухмыльнулся, предвкушая. Он прислонился к двери и услышал то, что ему не понравилось. Оттуда доносились звуки случки. Она, его единственная, стонала как сука. Зверь попытался просунуть ноздри в щель, но не смог, ему было больно, больно, больно.