Книга Тени прошлого, страница 20 – Джорджетт Хейер

Они уже подошли к дому Эвона, и дожидавшийся их лакей открыл входную дверь. В холле Эвон постоял, словно раздумывая, Леон ждал его распоряжений.

— Принеси в библиотеку вина, – сказал герцог.

Когда Леон появился с тяжело нагруженным серебряным подносом, Эвон сидел перед камином, положив ноги на решетку. Из-под приспущенных век он наблюдал, как паж налил ему бокал бургундского.

— Спасибо, – сказал он, когда Леон подал ему бокал. И улыбнулся, видя удивление пажа при этом непривычном знаке благодарности. – Ты, наверно, считал, что мне совсем не свойственна вежливость. Садись на пол у моих ног.

Леон тут же сел на ковер, скрестил ноги и вперил взгляд в герцога. Он был явно удивлен, но при этом весьма доволен.

Герцог отпил из бокала, по-прежнему не сводя глаз с пажа. Затем поставил бокал на столик, стоявший возле кресла.

— Ты удивлен? Я хочу с твоей помощью развлечься.

Леон серьезно посмотрел на него.

— И что я должен делать?

— Разговаривать. Мне любопытны твои юношеские взгляды на жизнь. Расскажи о себе поподробнее.

— Но я не могу вам рассказать ничего интересного. Говорят, что я много болтаю, но не говорю ничего толкового. Мадам Дюбуа не мешает мне болтать, но Уокер – он такой скучный и строгий!

— А кто это – мадам Дюбуа?

У Леона широко раскрылись глаза.

— Разве вы не знаете, монсеньор? Она ваша экономка.

— Да? Я ее ни разу не видел. Расскажи мне про свою жизнь в Анжу. До того, как Жан привез тебя в Париж.

Леон уселся поудобнее, прислонив голову к ручке кресла, на котором сидел герцог. Он не знал, что этим нарушает этикет. Но Эвон ничего не сказал, взял свой бокал и стал маленькими глотками пить вино.

— В Анжу… как давно это все было, – вздохнул Леон. – Мы жили в небольшом доме, и у нас были лошади, коровы и свиньи – много разных животных. Моему отцу не нравилось, что я отказываюсь прикасаться в коровам или свиньям. Но они же грязные! Мама сказала, что мне можно не работать со скотиной, но заставила меня присматривать за курами. Против этого я особенно не возражал. Одна пеструшка была моей любимицей. Жан нарочно ее украл, чтобы мне навредить. Он такой. И там был господин кюре. Он жил недалеко от нашей фермы – в маленьком доме рядом с церковью. Это был очень добрый человек. Он давал мне конфеты, когда я хорошо отвечал урок, и иногда рассказывал мне сказки – замечательные сказки о феях и рыцарях. Я тогда был совсем маленький, но я их помню. А отец говорил, что священнику не приличествует рассказывать о вещах, которых нет на свете, о феях, например. Я не очень любил своего отца – он был немного похож на Жана… А потом пришла чума, и много людей умерло. Меня послали жить к кюре, и… но остальное вы знаете.

— Тогда расскажи о своей жизни в Париже, – сказал герцог.

Прислонив голову к ручке кресла, Леон задумчиво глядел на огонь. Свечи, горевшие на столике у локтя Эвона, бросали мягкие отблески на медно-рыжие кудри, и они словно оживали в их свете и загорались золотым огнем. Герцогу был виден тонкий профиль Леона, и он с непроницаемым видом наблюдал за движением красивых губ, за трепетом темных ресниц. Леон сначала запинался и смущался, когда ему приходилось упоминать что-нибудь особенно неприглядное, и его голос менял высоту и тембр с каждой сменой эмоций. Но постепенно он словно забыл, с кем разговаривает, и увлекся своим рассказом. Эвон слушал молча, иногда улыбаясь необычному взгляду на вещи, который вытекал из слов мальчика, но чаще безо всякого выражения следил прищуренными глазами за лицом Леона. Мальчик не рассказывал о выпавших на его долю испытаниях, о жестокости и бесконечных придирках Жана и его жены, но о них можно было судить по тому, о чем он умолчал. Иногда Леон говорил с наивностью ребенка, но порой в его голосе прорывались нотки, более присущие пожилому, пожившему человеку. И тогда его история приобретала некую причудливость, словно ее рассказывал плутоватый гном, наделенный мудростью и детства и зрелости. Когда рассказ закончился, Леон слегка подвинулся и робко положил руку на рукав герцога.