Книга Зачет по личному делу 1, страница 8 – Мари Скай

И запах. Господи, этот проклятый, въедливый запах, который, казалось, пропитал каждую клеточку моего тела, впитался в подушку, в матрас, в стены. Запах мужчин. Трех разных мужчин. Терпкий, мускусный, солоноватый коктейль из пота, спермы и чего-то дикого, звериного, что висело в воздухе тяжелым, почти осязаемым облаком. Запах троих самцов, которые этой ночью разобрали меня на атомы, а потом собрали заново — чужую, незнакомую, пугающую.

Я села на кровати рывком, и комната поплыла перед глазами. Голова пошла кругом, но не с похмелья — я не пила ни капли спиртного вот уже месяц. Голова закружилась от воспоминаний. Они обрушились на меня ледяной лавиной, без предупреждения, и низ живота тут же отозвался на эту лавину сладкой, ноющей, пульсирующей болью, от которой перехватило дыхание.

Его член во мне. Его пальцы. Его язык. Трое. Одновременно. Боже мой.

Я зажмурилась так сильно, что под веками заплясали разноцветные искры, пытаясь отогнать навязчивые картинки, но они становились только ярче, только отчетливее, только непристойнее. Как Марк раздвигал мои ноги, глядя прямо в глаза своим невозможным, гипнотическим взглядом, от которого внутри все плавилось. Как Денис тихо, почти по-щенячьи скулил от удовольствия, когда я гладила его там, изучая руками его молодое, горячее тело. Как молчаливый Артём, не проронив ни слова, трахал мой рот, сжимая мои волосы у самых корней так, что кожа головы горела огнем, а из глаз брызгали слезы.

Я кончила. Прямо сейчас, сидя на своей неубранной кровати, голая, растрепанная, только от одних этих мыслей. Судорога прошла по телу — от пяток до макушки, выгибая позвоночник, сжимая живот в тугой узел, — и я закусила костяшки пальцев, чтобы не застонать в голос. Слишком громко. Слишком пошло. Слишком откровенно даже для пустой квартиры.

— Твою мать, Алина, — прошептала я вслух, и голос прозвучал хрипло, сипло, будто я всю ночь кричала. — Твою мать, во что же ты вляпалась?

На тумбочке, рядом с пустой бутылкой, лежала записка. Я протянула руку — пальцы дрожали, — развернула мятую бумажку. Почерк был мужской, резкий, летящий, с сильным нажимом, так что на обратной стороне проступили выпуклые бороздки.

«Жди нас вечером. Мы придём. И это только начало».

Марк, наверное. Он всегда писал так — уверенно, без права на возражения. Или Денис? У Дениса почерк был круглее. А может, Артём? Я уже ничего не соображала. Буквы плыли перед глазами, сливаясь в одну пульсирующую строку. «Только начало». Что это значит? Что может быть больше, чем прошлая ночь? Больше, чем трое сразу?

Я встала и, пошатываясь, побрела в душ. Вода обжигала, но я специально сделала ее почти кипятком, чтобы смыть с себя этот запах, чтобы продезинфицировать кожу, чтобы наказать себя за то, что позволила. Мыло щедро пенилось в моих руках, я терла себя жесткой мочалкой до кирпично-красных пятен, до боли, до жжения, но запах оставался. Он был уже не снаружи. Он въелся в меня изнутри. Он был у меня в крови.

Я выключила воду и замерла, не выходя из душа. Запотевшее зеркало на стене постепенно прояснялось, и из него на меня смотрела женщина, которую я отказывалась узнавать. Растрепанные, мокрые, темные волосы прилипли к вискам и шее. Губы — припухшие, чуть прикушенная нижняя, с заметной краснотой, будто их целовали часами без перерыва. Темные, почти синие круги под глазами — следы бессонной ночи. И эти глаза… Они горели. Они сияли диким, голодным блеском. В них не было ни грамма того стыда, который я отчаянно пыталась в себе разжечь. В них был чистый, первобытный, ненасытный голод.