Книга Френдзона, страница 54 – Анна Белинская

— Неплохо, – откашлявшись, выдаю. Неплохо… Ну ни придурок? Еще какой придурок, когда вскидываю руку и делаю вид, будто поправляю цветок, а сам фанатично касаюсь ее волос. – Так лучше… – С трудом отдираю пальцы, замечая, как девчонка пугливо вздрагивает.

Звезды сегодня низкие и по-особенному яркие.

Я забиваю свою голову вот такой романтичной пошлятиной, чтобы вытеснить «недружеские» мысли, которые не имеют ничего общего с понятием «дружба».

Смотреть на Филатову, ощущать ее присутствие, но не касаться – та еще жесткая ломка, но меня снова затягивает в эту ловушку.

Ворую ее профиль, искоса поглядывая на «подружку», и гашу, гашу, гашу в себе желание видеть этот цветок в волосах единственной вещью на ее теле.

— А скажи что-нибудь на иврите. – Юлька внезапно поворачивается в момент, который я упускаю, оказываясь застигнутым врасплох.

Неожиданная просьба!

Моя подружка болтает ногами в воде, образуя на глади расползающиеся в стороны круги, и смотрит на меня с восторгом и предвкушением.

— Что сказать? – уточняю хрипло. Если она надеется услышать стихи Бродского, то однозначно мимо, поскольку в моей башке звенят фразы, не совсем подходящие для «подруги».

— Ну-у… – задумывается Юлька, закусив нижнюю губку, – скажи, например, как будет… – Она вскидывает голову вверх. – Звездное небо! Да! Звёздное небо! – улыбается.

— Шимай зроиха кохавим, —отвечаю я.

— Как сложно! – смеется она. – А луна?

— Ярэах.

— Ярэах, – повторяет, пробуя на вкус. – А вода?

— Майм.

— Майм. А скажи что-нибудь смешное?

Приподнимаю брови, прося уточнить.

— Ну, чтобы звучало смешно, – лукаво щурится Юлька.

— Тебе не понравится, – улыбаюсь. В иврите полно слов, произношение которых русскоговорящего улыбнет, и большинство из них далеки от цензуры.

— Понравится. Давай, – пихает меня кулачком в плечо.

— Я предупреждал, – усмехаюсь в ответ и задумываюсь, подбирая слова полегче. – Мудаг, – выпаливаю.

Юлька молчит. Переваривает.

Секунду… Две…

А затем начинает хохотать.

— И что это означает?

— Беспокоиться, обеспокоенный, – перевожу, улыбаясь.

— Еще! – требует.

Вздыхаю и кручу головой, не стирая с лица придурковатой улыбки.

— Нисуй, – хмыкаю вместе с ней. Черт, живя в Израиле, я как-то не заморачивался над тем, как слышатся, порой, обиходные слова, а сейчас… я, как укуренный подросток, сижу с девчонкой и ржу над мизинцем.

— Господи! А это что?

— Эксперимент!

— Еще хочу! – Юлька вытягивает ноги из воды, разворачивается ко мне всем корпусом и садится по-турецки.

— Насуй.

— Это что-то обратное от нисуй? – хохочет Филатова.

— Переводится как женатый.

— Что?! – Юлькины глаза округляются до размеров блюдца. – Разница всего в букве!

Киваю, очерчивая ее улыбчивое, расслабленное лицо.

Не хочу, как же, твою мать, я не хочу влюбляться в тебя снова, Филатова! Что ж ты за зараза такая?!

Не знаю, что она улавливает в моем лице, но ее улыбка мгновенно гаснет, а линия губ становится ровной, натянутой.

— А теперь скажи что-нибудь красивое. – Она не просит – глядя мне в глаза, она требует. И теперь уже мне не до смеха и веселья.

Касаюсь взглядом ее губ, скул, поднимаюсь выше и провожу им по дуге тонких бровей, двигаюсь левее, оглаживая ушную раковину, и вдыхаю сладость магнолии, заправленной в волосы.