Книга Тень против света, страница 164 – Сира Грин

Но Анита… она была иной. Я завороженно наблюдал, как она ловила каждое движение артистов, как в её глазах отражались огни рампы. Она смотрела на сцену с таким детским, искренним восторгом, будто всё это — музыка, танцы, само искусство — открывалось ей впервые в жизни.

И тут меня прошибла горькая, отрезвляющая, как ледяной душ, мысль: а ведь, скорее всего, так оно и было.

Это я с самого раннего детства рос под крылом Элиота. Меня, потомственного аристократа, с пелёнок методично обучали изящным манерам, готовили к блеску светской жизни и выводили в залы как будущего спасителя нации. Для меня вся эта роскошь, приторные рауты и пафосные балы были лишь привычной, порой до тошноты опостылевшей рутиной. Я настолько сросся с сиянием хрусталя и пением скрипок, что перестал замечать в них подлинную красоту, видя лишь декорации.

Я никогда прежде не задумывался о том, насколько всё это чуждо ей. Анита росла среди тех, кого «приличное» общество брезгливо называло бандитами — среди отверженных, которые воровали, чтобы накормить голодных. В её суровом мире не существовало места для золочёной лепнины и пустых светских бесед. Рано осиротев, она годами скиталась по грязным задворкам, была вечно гонимой, неприкаянной и одинокой, находя убежище лишь в холодных тенях. Пока я учился филигранно держать бокал, она училась искусству выживания.

Моя рука почти неосознанно, повинуясь внезапному порыву, скользнула под стол и накрыла её маленькую холодную ладонь. Анита ощутимо вздрогнула от неожиданности, на мгновение обернулась ко мне, одарив кроткой, непривычно беззащитной улыбкой, и снова вернулась к созерцанию подмостков.

Насколько же я был слеп в своем эгоизме… Я считал её стальной, непоколебимой, высеченной из векового гранита, но под этой монолитной броней скрывалась живая душа, способная надломиться от одного случайного, неосторожного взгляда. Я чувствовал себя ничтожным из-за того, что своими же руками продолжал подтачивать те стены, которые она с таким нечеловеческим трудом возводила для защиты от боли.

Я сжал её пальцы крепче, словно от этого касания зависела моя собственная жизнь, отчаянно пытаясь передать ей всё своё тепло. В этот миг мне невыносимо, до боли в груди хотелось прижать её к себе. Вымолить прощение за то, что все эти долгие годы я оставался по другую сторону баррикад. За то, что малодушно и глупо верил, будто она прекрасно справляется в этом аду без меня.

За всё. Мне за всё стоило просить у неё прощения.

Мои мысли оборвались вместе с замолкшим оркестром. Зал погрузился в благоговейную тишину, которую спустя мгновение прорезал голос ведущего, торжественно возвещающий о выходе Эрио. Я почувствовал, как Анита мгновенно превратилась в натянутую струну; её пальцы судорожно сжались на моей ладони, почти до боли. Она буквально прожигала взглядом сцену и того, кто, окутанный ореолом власти, уже замер в свете софитов.

Я медленно повернул голову. На сцене возвышался высокий мужчина в безупречно скроенном угольно-чёрном костюме. Его волосы, чуть более короткие, чем мои, отливали тем же глубоким тёмным блеском, что и локоны Аниты. В его глазах плескалась пронзительная, ледяная синева, и, возможно, это была лишь коварная игра света, но мне почудился в них тот же мимолетный фиолетовый всполох, который я привык видеть у девушки.