Книга Страшилище, страница 150 – Марьяна Брай

На завтрак были блины. Как только в печурке прогорели мелко наколотые дровишки, Софья, ловко орудуя сразу тремя чугунными сковородками, принялась печь. Запах быстро наполнил избу. Ароматные, тонкие, словно кружево, блинчики один за другим появлялись на блюде.

За столом собрались все, кого я видела вчера, кроме Алевтины. Даже выяснять не стала, по какому поводу её отлучка.

Александр и Василий время от времени бросали на меня любопытные взгляды, а я делала вид, что совершенно этого не замечаю. Щедро намазывала блины медом, который стоял прямо в горшке на столе – густой, янтарный, с запахом летних трав. Чай был крепкий, с сильным запахом зверобоя.

— Софья, а нет ли у вас иван-чая? – спросила я, делая глоток. Женщина свела брови, видимо, вспоминая.

— Иван-чай… Нет, нету. А зачем он тебе? Зверобой с душицей куда как вкуснее и ароматнее, – ответила она, ловко переворачивая блин на сковороде.

— Ну, зверобой постоянно пить нельзя, – я подняла брови, делая многозначительную паузу. – Особенно мужчинам, – как хотите, так и понимайте.

Софья пожала плечами, словно говоря «твоё дело», и намекнула, что коли мне этот чай не по вкусу, то могу сама пойти и набрать себе другого. Мне только того и надо было!

Это был идеальный предлог, чтобы выйти из дома.

Василий тут же предложил сопроводить меня, но я вежливо отказалась, сославшись на то, что травы люблю собирать одна, в тишине. К тому же по дороге сюда, у самой деревни, я видела целое поле, усыпанное розовыми цветками-свечками.

Это направление было как раз в противоположную сторону от того ночного места, куда я собиралась пройти, сделав небольшой крюк. Чтобы окончательно слиться с обстановкой, я напялила с утра тёмное платье, одно из моих любимых, неприметное, с воротничком под горло. На голову планировала накинуть капюшон, отстегнутый от плаща.

Дальше разговор за столом переключился на более насущные деревенские дела: о помощи с сенокосом, о том, что надо забрать яйца у деревенских, чтобы вывелись птенцы. Да поспрашивать, нет ли в деревне лишней посуды. Я продолжала есть блины с медом, запивая чаем и морщась, будто мне не по вкусу. Никто больше не вспомнил обо мне, не навязался следом. И это было именно то, чего я хотела.

Корзина, небрежно взятая в руку, и отстегнутый от плаща капюшон стали единственным прикрытием в этом маленьком утреннем спектакле. Тёмное платье, сливающееся с тенями подлеска, должно было сделать меня почти невидимой.

Отойдя от дома и углубившись в лесу, я накинула капюшон на голову, чувствуя себя тенью, вышедшей на охоту. Сначала пришлось подыграть собственной лжи. Я пошла по тропинке в сторону деревни, которую мы проезжали вчера. Шла не таясь, даже нарочито медленно, будто высматривая нужные мне травы у самой дороги, время от времени наклоняясь к земле.

Солнце припекало, в утреннем воздухе пахло пылью и нагретой хвоей. Как только белёсый сруб дома Радугина окончательно растворился за поворотом и густыми еловыми лапами я нырнула в сторону, к лесу. Отыскав удобное поваленное дерево, замшелое и пахнущее грибами, я присела и замерла. Нужно было проверить, убедиться, что моя хитрость сработала, и никто не увязался следом, чтобы «помочь» или проследить.

Десять долгих минут я сидела неподвижно, превратившись в слух. Тишина была не пустой, а звенящей, наполненной жизнью, которую не замечаешь в обычной суете: шелест прошлогодней листвы под лапками какой-то пичуги, далёкий стук дятла, гудение одинокого шмеля. Ни хруста ветки под человеческой ногой, ни покашливания, ни единого звука, который выдал бы преследователя.