Книга Кухарка поневоле для лорда-дракона, страница 37 – Юлий Люцифер

Я закрыла глаза.

Разумеется.

— Когда?

— Сейчас.

— А если я сделаю вид, что умерла?

— Не сработает.

— Жаль.

Марта даже не подняла головы.

— Иди.

— Вы все сговорились.

— Нет. Просто у всех разный опыт общения с неизбежным.

— Какая прелесть.

Я вытерла руки и вышла за Томасом.

— Куда на этот раз? — спросила я по дороге.

— В северную галерею.

— Это еще зачем?

Томас замялся.

— Не знаю.

— Врешь.

— Немного.

— Томас.

Он понизил голос:

— После совета милорд всегда злой.

— Прекрасно. А я, значит, его вечерняя терапия.

— Не знаю, что такое терапия. Но звучит похоже.

— Очень смешно.

— Я не смеюсь.

И правда. Не смеялся.

Северная галерея оказалась длинным коридором с высокими окнами, выходившими на темный двор и дальние башни. Здесь было тише, чем в жилом крыле, и прохладнее. Факелы горели редко, между ними лежали полосы сумрака.

Арден стоял у одного из окон.

Руки за спиной.

Плечи напряжены.

Как тогда, перед ужином.

Я уже начинала ненавидеть этот силуэт, потому что знала: если у него так стоят плечи, значит, вечер будет сложным.

— Вы звали, — сказала я.

Он обернулся.

В глазах — усталость. И злость. Не на меня. Но и это не делало ее приятнее.

— Да.

— Надеюсь, не для того, чтобы снова сообщить, где именно в вашем замке меня удобнее запереть.

Его взгляд потемнел.

— Ты слышала.

— Не все. Но достаточно.

Он несколько секунд молчал.

Потом сказал:

— Подойди.

Я фыркнула.

— У вас удивительно ограниченный набор романтических жестов.

— Это не жест.

— Конечно. Это приказ.

— Да.

Я подошла.

Не близко.

На разумное расстояние.

Но, похоже, для него разумным оно не считалось.

— Еще, — сказал он.

— Нет.

— Алина.

— Арден.

Он чуть сузил глаза.

Я выдержала взгляд.

И тогда он сам сократил расстояние.

Всего на шаг.

Но этого хватило, чтобы я почувствовала знакомый запах: холод, дым, металл и что-то глубинно-живое, всегда напоминавшее о пламени.

— На совете говорили о тебе, — произнес он.

— Это я уже поняла.

— Многое.

— И, видимо, ничего хорошего.

— Разное.

— Очень утешает.

Он смотрел на меня слишком пристально.

— Ты злишься.

— Правда? А я думала, это нежность.

— Не дерзи.

— Тогда не ставьте меня в положение, где взрослые мужчины решают, как меня хранить.

На его щеке дернулся желвак.

— Я не позволю.

— Что именно?

— Чтобы они распоряжались тобой.

Я вскинула подбородок.

— А сами?

Тишина.

Попадание.

Точное.

Он медленно выдохнул.

— Ты усложняешь все, что можно.

— А вы упрощаете все, что не имеете права упрощать.

Он подошел еще ближе.

Теперь между нами было совсем мало места.

Слишком мало для спокойного разговора.

— Я удерживаю тебя рядом не потому, что хочу унизить, — сказал он тихо.

— А потому что вам так удобнее.

— Нет.

— Тогда почему?

Он смотрел прямо.

Долго.

Так долго, что у меня снова сбилось дыхание.

— Потому что мысль о том, что тебя могут забрать, злит меня сильнее, чем должна.

Вот.

Вот оно.

Сказано не как признание.

Не как нежность.

Как диагноз, который ему самому не нравится.

И от этого мне стало еще опаснее.

Потому что честность в его исполнении всегда била глубже красивых слов.

— Это плохая новость, — сказала я так же тихо.

— Для кого?

— Для нас обоих.

Он не отвел взгляда.

— Возможно.

И на секунду мне показалось, что он скажет что-то еще.

Что-то, после чего назад уже не отступить.