Книга Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента, страница 38 – Юлий Люцифер

— Тогда позвольте дать вам совет, — сказала она.

— Не люблю советы от людей, которые слишком долго выживали в опасных домах ценой молчания.

— И все же. Если вы хотите, чтобы Рейнар прожил дольше, не делайте вид, что уже понимаете, кто его враг.

— Боюсь, поздно. Сегодня мне это довольно наглядно показали шприцем.

Она замолчала. На этот раз по-настоящему.

— Так вы уже знаете, — тихо сказала Селеста.

— Я уже знаю достаточно, чтобы не впускать в его комнату красивых женщин с белыми цветами и лицом, на котором траур сидит как удачное наследство.

Ее губы дрогнули. Почти болезненно. Значит, попала не только в расчет, но и в живое место. Полезно.

— Вы жестоки, — сказала она.

— Я точна. Это звучит похоже только для тех, кому правда портит планы.

Селеста взяла корзину обратно.

— Хорошо. Пусть будет так. Но запомните одно, леди… как мне теперь вас называть?

— Как угодно. Лишь бы не покойной заранее.

— Запомните, — повторила она, словно не услышала колкости. — В этом доме опасны не те, кто громче всех говорит. Опасны те, кто слишком долго умеет ждать.

— Спасибо. Я тоже умею.

Она кивнула. И ушла. Не торопясь. Не оборачиваясь. Как человек, который еще не проиграл, но уже понял, что привычный порядок дал трещину.

Мира закрыла дверь и повернулась ко мне.

— Госпожа… вы правда думаете, она желает милорду зла?

Я подошла к консоли, где от корзины остался легкий запах белых цветов. Слишком сладкий. Слишком знакомый с самого моего пробуждения.

— Я думаю, она желает не ему. Она желает себе будущего, в котором все должно было сложиться понятнее и тише. А я очень не вовремя проснулась.

— Она красивая, — ляпнула Мира и тут же прикусила язык.

Я посмотрела на нее.

— И что?

— Ничего, госпожа.

— Правильно. Красота — плохой аргумент, если в комнате уже есть яд, траур и чужой шприц.

Я взяла с консоли один цветок, поднесла к носу и замерла.

Запах был не просто сладким. В глубине чувствовалась знакомая горечь. Очень слабая. Почти неуловимая. Но после последних суток я уже начинала ненавидеть людей, которые любят добавлять горечь туда, где ее никто не ждет.

— Мира, — сказала я. — Принеси чистый платок. И коробку. Плотную. Без дыр.

Она моргнула.

— Зачем?

— Потому что, кажется, в этом доме даже скорбят с примесью.

Я осторожно завернула цветок в кусок ткани и посмотрела на дверь, за которой исчезла Селеста.

Женщина в трауре узнала во мне не жену.

Она сразу увидела помеху.

А значит, я была уже не просто новой фигурой в чужом браке.

Я стала тем, что ломает чужое ожидание слишком рано, чтобы меня оставили в покое.

Я не люблю, когда мне подсовывают красивую мерзость. Она всегда рассчитана на то, что человек сначала оценит форму, а только потом поймет, чем именно его пытаются взять за горло. Цветы Селесты были как раз из этой породы. Белые, дорогие, пахнущие невинностью для тех, кто не привык принюхиваться глубже.

Мира принесла коробку, платок и ножницы для вышивки. Я заперла дверь смежной комнаты, где спал Рейнар, и разложила все на маленьком столике у окна. Свет был паршивый, серый, но мне хватало. В хорошей диагностике половина дела — не приборы, а злость и внимательность.

— Что вы ищете? — шепотом спросила Мира.