Книга Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента, страница 40 – Юлий Люцифер

— Сначала скажите, что нашли.

— Сначала вы сядете, пока не рухнули носом в пол и не испортили мне драматический момент.

Он сделал еще шаг. Потом еще. Я уже видела, как дрожат мышцы в бедре, как он распределяет вес осторожнее обычного. Но дошел до кресла сам и опустился в него без моей помощи. Это не означало, что ему стало хорошо. Это означало другое: после суток без их схемы он уже начинал возвращать себе тело быстрее, чем было положено их планом.

Я поставила коробку на стол между нами.

— Цветы Селесты обработаны.

Он посмотрел на корзину, потом на меня.

— Чем?

— Пока не назову точный состав, но принцип тот же, что и у вашей любимой семейной заботы: мягкое седативное воздействие через контакт и запах, в небольшой дозе. Не чтобы уронить человека сразу. Чтобы сделать его чуть менее резким, чуть более мягким, чуть менее способным быстро соображать. Красивый способ вежливо подправить чужую голову.

В его лице не дрогнуло ничего. И именно это было хуже любой вспышки.

— Вы уверены?

— Настолько, что уже представляю, как хорошо горят такие корзины.

Он опустил взгляд на белые бутоны. Несколько секунд просто молчал. Потом спросил:

— Значит, она тоже.

— Это вопрос или вы только что сами ответили себе на что-то неприятное?

— Я давно знал, что Селеста осталась в доме не ради памяти об Элизе. Но до сих пор не мог понять, где заканчивается ее расчет и начинается чужой приказ.

— А теперь?

— Теперь вижу, что вопрос был лишним.

Я внимательно посмотрела на него.

— Вы ведь подозревали ее раньше.

— Подозревал всех, — сказал он устало. — Это не одно и то же.

— Нет. Одно и то же — это когда человек начинает считать подозрение образом жизни и забывает, что некоторые люди все-таки приходят не добивать.

Он поднял глаза.

— Вы снова про себя?

— Я снова про то, что мне начинает надоедать быть единственным человеком в этой комнате, который не пытается сделать вам удобно через химическую коррекцию.

На этот раз усмешка у него вышла совсем короткой.

— Вы удивительно самолюбивы.

— Зато заслуженно.

Я придвинула к нему коробку с тканью, в которую завернула разрезанный цветок.

— Понюхайте.

— Вы же только что сказали, что он обработан.

— Я сказала — обработан. Не смертелен. К тому же в таком количестве опаснее держать его у изголовья часами, чем быстро понять, чем именно пахнет ваша кузина в трауре.

Он наклонился чуть ближе. На лбу сразу выступила тонкая складка.

— Та же сладость, — сказал он. — Только слабее.

— Вот именно. То, что не заметит обычный человек, если не знает, на что обращать внимание. Или если уже живет в доме, где этим запахом пропитаны полки с флаконами.

— Элиза терпеть не могла белые цветы, — произнес он вдруг.

Я замерла.

— Что?

— У нее от них болела голова. Особенно от этих. Слишком сладкие, говорила она. Марвен всегда это знала. И Селеста тоже.

Вот теперь картина стала еще гаже.

— То есть в доме, где первая жена не переносила этот запах, вторая внезапно получает целую корзину именно таких цветов. Очень тонко.

— Вы думаете, это не для вас.

— Думаю, это и для меня, и для памяти о ней, и вообще для любой женщины, которой здесь нужно вовремя стать мягче.

Я откинулась на спинку стула и снова посмотрела на корзину.

— Умно, между прочим. Если бы я не принюхалась, цветы просто стояли бы тут, делали комнату красивее и медленно работали. У вас в доме вообще удивительно ценят медленные методы.