Книга Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента, страница 57 – Юлий Люцифер

— То есть она не уезжает. Она переставляет фигуры.

Мира моргнула, не поняв, но кивнула.

— Еще Тальвер просил передать, что старшая сиделка Авена сегодня ночью не придет. Ее внезапно отправили к больной племяннице в город.

Я рассмеялась тихо.

— Как трогательно вовремя у людей начинают болеть родственники, когда им лучше не задавать лишних вопросов.

— Это плохо?

— Это полезно. Если фигура исчезает слишком быстро, значит, ее уже боятся потерять на допросе.

Мира перевела взгляд на тетради под тканью.

— Это записи покойной леди?

— Да.

— Она тоже…

— Да, — сказала я, не давая ей договорить. — Она тоже видела, что здесь происходит. И тоже пыталась что-то сделать.

Мира побледнела.

— А потом умерла.

— А потом умерла.

Мы помолчали.

Потом она тихо спросила:

— И вы не боитесь, что с вами будет так же?

Я посмотрела на нее. На тонкие пальцы, сцепленные до боли. На лицо, которое слишком рано научилось жить между приказом и страхом. И ответила честно:

— Боюсь.

Она явно не ожидала.

— Тогда почему…

— Потому что страх — это полезное чувство только до того момента, пока он не начинает работать на тех же людей, что и их лекарства.

Мира долго молчала, а потом очень медленно кивнула.

— Что мне делать?

— Пока — смотреть и запоминать. Кто куда ходит. Кто носит записки. Кто вдруг начинает избегать восточного крыла. И особенно — кто завтра попытается быть слишком ласковым.

— Ласковым?

— Да. После неудачных попыток надавить такие люди часто переходят на мягкость. Это почти всегда значит, что они готовят новый заход.

Она снова кивнула и уже собралась уйти, когда я остановила ее:

— Мира.

— Да, госпожа?

— Если со мной что-то случится, эти тетради нельзя отдавать никому из дома. Никому. Даже если тебе скажут, что это ради блага милорда.

Она побледнела еще сильнее, но ответила твердо:

— Я поняла.

Когда дверь закрылась, я вернулась к столу и открыла последние страницы второй тетради. Там было уже не наблюдение, а прощание, которое Элиза не называла прощанием.

«Если я ошибаюсь, пусть меня посчитают дурой. Это лучше, чем если я права и ничего не сделаю. Хуже всего не умереть в доме, где тебе желают смерти. Хуже — понять это слишком поздно и продолжать сидеть красиво».

Я закрыла тетрадь медленно.

Вот и вся история первой женщины, которая тоже пыталась его спасти.

Не нежная мученица. Не идеальная леди. Просто умная жена, слишком рано понявшая, что болезнь мужа кому-то выгоднее его жизни.

И в этом было что-то почти невыносимо честное.

Я убрала тетради обратно в чехол и подошла к кровати.

Рейнар все еще спал. На лбу лежала тень усталости, губы были плотно сжаты даже во сне, будто тело уже не умело отдыхать без внутренней готовности к удару. Я смотрела на него и вдруг ясно поняла еще одну неприятную вещь.

Если Элиза не успела его вытащить, это не только потому, что они действовали быстро.

Это еще и потому, что он тогда, вероятно, не позволил бы никому подойти слишком близко к правде. Не из глупости. Из мужской привычки долго считать собственную слабость временным недоразумением, а не чьим-то ремеслом.

Я коснулась кончиками пальцев его запястья. Пульс уже успокоился. Хорошо.

— Вам, Рейнар, — сказала я почти шепотом, — удивительно везет на женщин с дурным характером и плохим отношением к красивой лжи.