Книга Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента, страница 59 – Юлий Люцифер

— Нам нужно поговорить об Элизе, — сказала я.

Его лицо сразу стало жестче.

— Уже говорили.

— Вскользь. Теперь — серьезно.

— Не сегодня.

— Сегодня.

— Я сказал нет.

Вот так. Спокойно. Без крика. И именно поэтому ударило сильнее.

Я медленно подняла глаза.

— Это не просьба о романтическом прошлом, Рейнар. Это часть вашей же истории болезни. Она видела то же, что вижу я. И умерла после этого. Мне нужно знать все.

— Мне не нужно, чтобы вы лезли в ее смерть дальше, чем уже влезли.

— А мне не нужно, чтобы вы делали вид, будто ее смерть — отдельная трагедия, а не кусок той же схемы, которая сейчас работает и на вас.

Он резко отвернулся к окну.

— Вы не понимаете.

— Тогда объясните.

— Нет.

Я почувствовала знакомое холодное раздражение, которое всегда появляется, когда умный пациент вдруг начинает защищать не свое здоровье, а свою боль. Самое бессмысленное и самое человеческое упрямство на свете.

— Прекрасно, — сказала я. — Значит, вы будете лежать здесь, подозревать всех по очереди, а я должна угадать, на каком именно месте покойная жена пыталась вас вытащить, пока вы были слишком заняты ролью сильного мужчины, которому неприятно признавать, что его травят красиво.

Он повернулся так резко, что я едва не пожалела о тоне. Едва.

— Не смейте говорить о ней так.

— А как мне говорить? С нежностью? С восковой скорбью, как в ваших портретах? Элиза не для того писала эти тетради, чтобы вы теперь защищали ее память от правды.

Молчание стало жестким, как удар по лицу.

Он смотрел на меня, и в его взгляде впервые за последние дни не было ни иронии, ни усталого уважения, ни злой внимательности. Только почти чистая ярость.

— Вы читали все? — спросил он тихо.

— Да.

— Без моего разрешения.

— Да.

— И решили, что теперь имеете право раскладывать ее смерть по вашим удобным выводам.

— Нет. Я решила, что если одна женщина в этом доме уже попыталась вас спасти и ее за это убрали, то вторая не имеет роскоши быть деликатной.

Он встал.

Слишком резко для человека в его состоянии. Слишком резко даже для человека в хорошем состоянии. Но злость иногда поднимает лучше любого настоя — просто потом за это приходится дорого платить телом.

— Хватит, — сказал он.

Я тоже встала. Медленнее.

— Нет.

— Я сказал — хватит.

— А я говорю — поздно. Вы уже позволили мне увидеть достаточно. Теперь либо вы рассказываете, что между вами с Элизой произошло в последние недели перед ее смертью, либо я сама дойду до этой правды через слуг, шкафы и чужие комнаты. И гарантирую: вам мой способ понравится еще меньше.

Он стоял напротив. Высокий, злой, бледный, с тем опасным напряжением, когда мужчина уже не больной и не слабый, а просто не привык, что женщина идет на него лоб в лоб там, где все остальные предпочитали или поддакивать, или шептать за спиной.

— Вы забываетесь, — произнес он.

— Нет. Это вы вдруг вспомнили, что вам не нравится, когда я лезу глубже туда, где становится по-настоящему больно.

— Потому что вы не понимаете, куда именно лезете.

— Тогда объясните.

— Не хочу.

Вот это уже было честно. И, к сожалению, хуже любого отказа под красивой формулировкой.

Я скрестила руки на груди.

— Отлично. Значит, у нас новая стадия брака. Вы запрещаете мне копать не потому, что это опасно, а потому что не готовы видеть, что первая женщина тоже пришла к тем же выводам, что и я.