Книга Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента, страница 60 – Юлий Люцифер

— Не смейте превращать ее в аргумент.

— А вы не смейте превращать ее в запертую комнату, из которой удобно вынесли все живое, оставив только траур и портрет.

Он сделал шаг ко мне. Небольшой. Но я почувствовала это всем телом — не угрозу, а плотность момента. Мы стояли слишком близко, слишком зло и слишком честно для людей, которых поженили насильно и которые еще вчера считали друг друга скорее проблемой, чем чем-то личным.

— Вы думаете, — сказал он сквозь зубы, — что спасаете меня, потому что умнее всех в этом доме. Потому что видите схему. Потому что не боитесь. А я думаю, что вы уже слишком похожи на нее именно там, где мне бы очень не хотелось видеть повтор.

Я замерла.

Вот оно.

Не приказ. Не контроль. Не привычное мужское «не лезь, я сам». Совсем другое.

— Вы боитесь не за меня, — сказала я тихо. — Вы боитесь, что я дойду до того же места, до которого дошла она.

Он не ответил.

И этого молчания оказалось достаточно.

Меня будто ударило куда-то глубже, чем хотелось бы. Не жалостью к нему. Не нежностью. Я вообще не люблю эти размазанные слова, когда вокруг столько конкретной грязи. Меня ударило тем редким пониманием, которое возникает только в одну секунду: человек напротив запрещает тебе идти дальше не потому, что хочет снова все контролировать, а потому что однажды уже потерял женщину, которая пошла туда же.

И от этого у меня внутри вместо мягкости поднялось что-то куда опаснее.

Желание ослушаться.

Не как врачу. Как жене.

Проклятье.

Я ненавижу, когда отношения начинают усложнять работу.

— Рейнар, — сказала я уже ровнее, — если вы думаете, что после всего увиденного я отступлю только потому, что вам страшно повторения, значит, вы до сих пор плохо меня поняли.

— А если я прикажу?

Я чуть приподняла бровь.

— Попробуйте.

Он долго смотрел на меня. Потом выдохнул так, будто сам услышал, насколько нелепо это прозвучало бы между нами.

— Вы невозможны.

— А вы слишком поздно решили, что вам не нравится моя самостоятельность.

Он устало провел рукой по лицу. Злость в нем не исчезла. Просто стала тяжелее и тише.

— Элиза начала с подозрений к Орину, — произнес он наконец. — Потом заподозрила тетку. Потом решила, что Селеста знает больше, чем говорит. Я не поверил ей сразу. Сказал, что она ищет злой умысел там, где, возможно, просто плохое лечение и общее напряжение. Она…

Он замолчал.

— Продолжайте.

— Она посмотрела на меня так, будто я уже предал ее одним этим сомнением.

Я молчала.

— За три дня до смерти она попросила не пить вечерний настой. Сказала, что хочет увидеть, что будет без него. Я согласился. В ту ночь у меня был приступ. Настоящий. Тяжелый. С судорогой, потерей речи и памятью кусками. После этого я сказал ей больше не лезть в лечение. Сказал, что если ей скучно в восточном крыле, пусть займется домом, но в мою болезнь — не суется.

Он говорил без украшений. Очень ровно. И именно от этой ровности по коже шла дрожь.

— А через три дня она умерла, — тихо сказала я.

— Да.

— И после этого вы решили, что были правы.

Он закрыл глаза.

— После этого я решил, что мое недоверие оказалось безопаснее ее наблюдательности.

Вот оно. Корень. Грязный, человеческий, мужской и совершенно не театральный. Он не спас ее не потому, что не любил. Не потому, что был глуп. А потому, что предпочел поверить в контролируемую болезнь вместо неконтролируемого ужаса, в котором собственная семья и лекарь могут годами ломать тебя руками, а ты этого не видишь.