Книга Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента, страница 65 – Юлий Люцифер

— И вы молчали.

— Да.

— Почему?

Он на секунду зажмурился.

— Потому что когда человек служит дому шестнадцать лет, он начинает путать верность с привычкой не видеть то, что трудно выдержать.

Хорошая фраза. Почти достойная прощения. Но только почти.

— А теперь? — спросила я.

— А теперь вижу, что молчание уже стало соучастием.

Вот это было уже лучше.

Рейнар не смотрел на него. Все еще на журналы.

— Кто еще? — спросил он.

— Авена, — тихо сказал Тальвер. — Старшая сиделка. Она слишком часто получала личные указания от Орина и слишком быстро исчезла сегодня утром, чтобы это было случайностью. И…

Он замолчал.

— И? — повторила я.

— После смерти леди Элизы леди Селеста получила доступ к ее покоям раньше, чем завершили опись вещей.

Я медленно обернулась к нему.

— По чьему приказу?

— Формально — по праву семьи. Фактически — с одобрения леди Марвен.

Рейнар поднял голову.

Вот теперь в его взгляде уже было не просто ледяное понимание. Там появилось то, что мужчины его породы, кажется, ненавидят в себе больше всего: позднее осознание того, насколько глубоко их водили за нос в собственном доме.

— Что она взяла? — спросил он.

— Не знаю, милорд. Опись была сокращена. Несколько личных шкатулок записали как «частные вещи, переданные родственнице».

Я усмехнулась без радости.

— Какое прелестное выражение. «Переданные родственнице». В домах вроде этого им можно назвать и наследство, и письма, и улики.

Я снова повернулась к столу и начала перебирать бумаги быстрее. Теперь картина менялась. Селеста не просто жила в трауре рядом. Она вошла в личное пространство мертвой Элизы первой. Значит, у нее могли быть письма, ключи, записи, украшения со скрытыми отделениями — всё, что могло подтвердить или добить версию смерти.

И именно в этот момент я поняла, что дело уже не только в лечении Рейнара. Дом годами кормился не просто его слабостью. Каждый вокруг отрезал себе удобный кусок: Марвен — власть, Орин — контроль над телом, Селеста — доступ к будущему через место покойной жены, Тальвер — тихое выживание внутри системы, слуги — привычку молчать ради жалованья.

Все они, так или иначе, кормились его слабостью.

Меня от этой мысли затошнило не физически, а глубже — тем сухим, яростным отвращением, которое приходит, когда понимаешь: человек для окружающих давно перестал быть человеком и превратился в источник удобства.

— Хватит, — сказал вдруг Рейнар.

Я посмотрела на него.

Он встал сам. Медленно. Но твердо. И это движение уже не было про здоровье. Оно было про злость.

— Что именно? — спросила я.

— Архив на сегодня. Я услышал достаточно.

— Недостаточно.

— Я сказал — хватит.

Тальвер отступил к двери, явно не желая оказываться между нами. Правильно. В такие минуты лучше не стоять рядом с людьми, которые уже слишком много поняли друг о друге и о себе.

— Нет, — сказала я. — Не хватит. Вы хотите уйти сейчас не потому, что узнали всё. А потому, что наконец увидели цену собственного удобного недоверия, и вам противно дышать в одной комнате с этими бумагами.

Он шагнул ко мне.

— Вы вообще умеете останавливаться?

— Когда вижу, что человек тонет в жалости к себе, — нет.

— Это не жалость.

— Тогда что?

— Ярость.

— Прекрасно. Используйте ее по делу.

Мы стояли слишком близко. Опять. В архивной пыли, под тяжелым взглядом портрета его отца, среди папок, где чужие дозировки и чьи-то тихие смерти лежали вперемешку с гербовыми бумагами. Самое неподходящее место для того, чтобы между двумя людьми вдруг стало слишком тесно не только из-за злости.