Книга Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента, страница 66 – Юлий Люцифер

— Вы думаете, мне легко это слушать? — сказал он.

— Нет. И не хочу, чтобы было легко. Легко вам уже делали годами. Именно так, что вы почти перестали быть собой.

Он смотрел на меня так, будто сейчас либо схватит за плечи, либо поцелует, либо пошлет к черту так далеко, что даже в этом доме не найдут. Я ненавижу такие секунды. Они всегда не вовремя.

— Милорд… — осторожно подал голос Тальвер.

Я не обернулась.

— Говорите.

— Через полчаса ужин. Леди Марвен велела накрывать в малой столовой. И… она лично распорядилась, чтобы присутствовали только члены семьи и самые близкие дому люди.

Я медленно улыбнулась.

— Члены семьи и самые близкие дому люди. То есть все, кто привык кормиться его слабостью, соберутся за одним столом.

Тальвер побледнел.

Рейнар перевел взгляд на него, потом на меня.

— Вы уже что-то придумали.

— Да.

— Мне заранее не нравится.

— Отлично. Значит, это будет полезно.

Я подошла к столу, выбрала несколько страниц из журналов — не все, только самые убийственно простые: двойные дозировки, пометки о подготовленном ночном уколе, сокращенная опись вещей Элизы, записи о передаче шкатулок Селесте. Остальное спрятала обратно.

— Вы не пойдете с этим на ужин, — сказал он.

— Именно с этим я и пойду.

— Это глупо.

— Нет. Это вовремя. Вчера они еще могли сказать, что вы просто раздражены, а я слишком шумная жена. Сегодня у нас есть бумаги. А бумаги — единственный язык, который такие люди уважают чуть больше страха.

Он провел рукой по волосам.

— Я не хочу спектакля.

— Поздно. Ваш дом уже годами ставит спектакль вокруг вашей болезни. Я просто меняю режиссера.

Тальвер снова опустил голову. Он уже понял, что ужин для него тоже станет не приемом пищи, а уроком по тому, как дорого обходится осторожность, если тянуть слишком долго.

Я сложила листы в папку и посмотрела на Рейнара.

— Вы идете?

Он молчал секунд пять. Потом сказал:

— Да.

— Хорошо.

— Но если вы перегнете…

— Не перегну. Я всего лишь скажу вслух то, что они годами ели молча.

Он устало выдохнул.

— В вас слишком много удовольствия от войны.

— Неправда. Просто я очень не люблю паразитов.

Когда мы вышли из архива, в коридорах уже пахло ужином: мясом, вином, горячим хлебом и тем лицемерным уютом, который дома вроде этого особенно любят в дни, когда внутри них вот-вот начнет трещать самое главное. Я шла рядом с Рейнаром и думала только об одном.

За ужином я наконец увижу не просто людей, которые боятся его выздоровления.

Я увижу тех, кто годами питался его слабостью как своим ежедневным правом.

И мне было очень интересно, как именно они будут жевать, когда у них в горле встанет правда.

Малая столовая оказалась уютной ровно настолько, чтобы это вызывало подозрение. Круглый стол, темное дерево, низкие свечи, тяжелые портьеры, серебро без излишней показухи и запах жаркого, вина и специй — все было продумано так, чтобы семейный ужин выглядел не торжеством, а привычкой людей, которые давно знают цену друг другу и потому могут позволить себе не напрягаться. Проблема была только в одном: сегодня за этот стол садились не люди, привыкшие к привычке. Сегодня сюда вошла я с папкой бумаг, а рядом — мужчина, на чьей слабости слишком долго держалась их уверенность.