Книга Лавка Люсиль: зелья и пророчества, страница 48 – Ольга ХЕ

Я посмотрела сначала на дядю, потом на мать.

— Моя цель — финансовая независимость. Я буду зарабатывать на жизнь своим ремеслом. Возможно, я не буду жить в особняке и носить шёлковые платья. Но каждый медяк в моей кассе будет моим. И никто не сможет прийти и сказать мне, кому я должна помогать и как мне жить.

Наступила тишина. Такая плотная, что, казалось, она вот-вот треснет. Дядя Альбрехт смотрел на меня так, будто я вдруг заговорила на языке демонов. Мать побледнела, её губы сжались в тонкую, бескровную линию. Она увидела не просто непослушание. Она увидела окончательный разрыв.

— Ты… ты не понимаешь, что говоришь, — прошептала она. — Ты отрекаешься от нас. От своего имени.

— Я не отрекаюсь от имени, — возразила я. — Я просто хочу наполнить его своим собственным смыслом.

— Ты пожалеешь об этом, Люсиль, — голос дяди стал глухим и окончательным. — Очень скоро ты поймёшь, чего стоит твоя «независимость», когда придётся платить за аренду и покупать дрова на зиму.

Он развернулся и вышел, не прощаясь. Мать задержалась на пороге. Она смотрела на меня долго, и в её взгляде не было гнева. Была пустота. Пустота на месте, где когда-то была дочь, которую она понимала.

— Ты больше не фон Эльбринг по духу, — сказала она тихо. — Ты просто… лавочница.

Дверь закрылась. Стук копыт и скрип рессор удалились, и в лавку вернулась её собственная тишина. Но теперь она была другой. Звенящей.

Я стояла, не двигаясь, вцепившись пальцами в край прилавка. Адреналин от схватки ушёл, оставив после себя дрожь. Руки похолодели. Я сделала это. Я сказала «нет». Я сожгла мосты.

— Миледи… — голос Эмиля был едва слышен.

Я обернулась. Он стоял с чашкой в руках. От неё шёл пар, пахло ромашкой и мёдом.

— Я заварил чай, — сказал он, ставя чашку передо мной. — И… я не уйду. Если вы не прогоните. Я могу работать за еду и ночлег, пока… пока дела не наладятся.

Я посмотрела на него, на эту простую чашку, на его испуганные, но честные глаза. И поняла, что я не одна. У меня есть Эмиль. У меня есть мандрагора, которая сейчас наверняка злорадствует в теплице. У меня есть мастер Элмсуорт наверху. У меня есть Роберт Кросс и инспектор Февер. У меня есть мои подписчики. У меня была не семья по крови. У меня была община по духу.

Я взяла чашку. Тёплое стекло согрело пальцы.

— Спасибо, Эмиль, — сказала я. — Дела наладятся. Теперь у нас просто нет другого выбора.

Я подошла к витрине и посмотрела на своё отражение в мутноватом стекле. Я увидела уставшую молодую женщину в простом платье, с пятном от чернил на пальце. Не баронессу. Не наследницу. Просто Люсиль. Лавочницу из «Тихого Корня». И впервые за долгие годы это отражение мне по-настоящему понравилось.

После того как карета фон Эльбрингов скрылась за поворотом, унеся с собой весь кислород из комнаты, тишина в лавке стала другой. Она была не живой, а оглушённой. Я чувствовала, как адреналин схлынул, оставив после себя ледяную пустоту и дрожь в коленях. Слова матери — «ты просто… лавочница» — висели в воздухе, как иней. Я сожгла мосты. Теперь либо учиться летать, либо падать.

Именно в эту ночь я поняла, что дары, которые я принимала как должное — моя способность «слышать» растения, интуиция карт, даже простое право на тишину — больше не бесплатны. Раньше их оплачивала семья фон Эльбринг, создавая для меня стерильное пространство, где можно было играть в науку. Теперь платить придётся мне. И плата — не деньги. Плата — это внимание, труд и время.