Книга Лавка Люсиль: зелья и пророчества, страница 45 – Ольга ХЕ

Она ушла, оставив на прилавке несколько медяков и тяжёлую, полную надежды тишину.

— Думаете, получится? — тихо спросил Эмиль, возвращаясь из теплицы.

— Я думаю, у них появился шанс, — ответила я. — Иногда это важнее, чем гарантия.

Репутация «злодейки» и «аристократической выскочки», которую так старательно лепила Мирейна, давала трещины каждый день. После истории с перстнем профессора Кранца в лавку стали заходить студенты с кафедры артефакторики — не за зельями, а «посмотреть». Они задавали вопросы про камертон, про узоры-пороги, про то, как я «слышу» металл. Один из них, долговязый парень с въедливыми глазами, после получаса разговоров хмыкнул:

— А вы, оказывается, не поэтесса. Вы технарь. Просто у вас инструменты другие.

Даже инспектор Февер, заглянув вечером с отчётом по «тихим», задержался у прилавка дольше обычного. Он молча смотрел, как Эмиль раскладывает подписные наборы по ячейкам, потом сказал:

— Порядок. Я люблю, когда порядок. И ещё, — он понизил голос, — ваша Лея из квартала Ткачей заговорила. Тихо, но по делу. Указала на два адреса. Мы проверяем. Спасибо, что не полезли сами.

Это «спасибо» от человека в его должности стоило десятка похвал от профессоров.

На следующий день, ближе к вечеру, когда город уже зажигал первые фонари, колокольчик на двери звякнул снова. На пороге стояли Аня и Лена. Вместе. Они не держались за руки, но стояли рядом так близко и так спокойно, как могут стоять только люди, между которыми больше нет стены.

— Здравствуйте, — сказала Аня. Её голос был тихим, но ровным.

— Мы пришли сказать спасибо, — добавила Лена. На щеках у неё ещё виднелись следы слёз, но глаза были светлыми. — Мы… просидели у моста два часа. Сначала молчали. Потом…

Она не договорила, но это было и не нужно. Аня протянула мне небольшой свёрток из чистой льняной ткани.

— Это вам. Мы сшили вместе. Сегодня.

Внутри оказалась удобная сумка для трав с множеством кармашков и вышитым на клапане маленьким тихим корнем.

— Она идеальная, — сказала я, и это была чистая правда.

— И… можно нам… ещё по флакону? — спросила Аня. — Не для ссор. А… просто чтобы было. На всякий случай.

Я улыбнулась и протянула им два новых флакона, не взяв денег.

— Это подарок. На новоселье вашей дружбы.

Они ушли, и вечерний свет, падавший из окна, казался теплее обычного.

— Двойка Кубков, — тихо сказал Эмиль, убирая со стола.

— Да, — согласилась я. — Иногда картам просто нужно немного помочь.

Я посмотрела на новую сумку, на ровные ряды подписных наборов, на тень Эмиля, бесшумно скользящую по лавке. Репутация — странная вещь. Её строят из слухов, домыслов и страхов. Но иногда достаточно нескольких честных разговоров, одного найденного перстня и двух помирившихся подруг, чтобы на старом, облупившемся фасаде проступило новое имя. Не «фон Эльбринг, изгнанница». А Люсиль из «Тихого Корня». И это имя мне нравилось гораздо больше.

День катился по своей привычной, тихой колее. Эмиль, уже освоившийся, бесшумно сортировал травы в теплице, его движения были точны и лишены суеты. В лавке пахло ромашкой и мятой — мы готовили большую партию «Тихой Ночи» для городской клиники. Подписчики приходили и уходили, оставляя после себя медяки в кассе и истории в нашей тетради. Воздух в «Тихом Корне» был живым, наполненным негромкими звуками ремесла: шуршанием сухих листьев, звоном стеклянных палочек, скрипом половиц. Это была музыка, которую я научилась не просто слышать, а дирижировать.