Книга Лавка Люсиль: зелья и пророчества, страница 46 – Ольга ХЕ

И в эту музыку, как удар по стеклу, ворвался звук, которого здесь не было с самого моего приезда. Тяжёлый, размеренный стук копыт по брусчатке, скрип рессор и резкий окрик кучера. Звук дорогой, хорошо смазанной кареты, остановившейся ровно напротив нашей скромной витрины.

Я замерла с пестиком в руке. Эмиль выглянул из теплицы, его лицо мгновенно побледнело. На дверце кареты, отполированной до зеркального блеска, виднелся герб, который я знала лучше собственного имени: сокол, держащий в когтях серебряный ключ. Герб дома фон Эльбринг.

Дверь лавки открылась без стука, впустив поток холодного, чужого воздуха, пахнущего дорогими духами и озоном с аристократических проспектов. На пороге стояли двое.

Моя мать, баронесса Элеонора фон Эльбринг, была воплощением безупречного контроля. Прямая, как стальная спица, в тёмно-сером шёлковом платье, которое не мялось, а ломалось на сгибах. Ни единой лишней детали — только брошь с фамильным гербом у воротника и тонкие перчатки из серой кожи. Её волосы, тронутые серебром у висков, были уложены в сложную, гладкую причёску. Она не смотрела — она оценивала. Её взгляд скользнул по пыльным полкам, по нашему скромному прилавку, по Эмилю, задержался на мне и застыл, полный ледяного разочарования.

Рядом с ней, заполняя собой дверной проём, стоял её брат, мой дядя, граф Альбрехт. Массивный, широкоплечий, в добротном шерстяном сюртуке, который сидел на нём как влитой. Его лицо, обрамлённое густыми бакенбардами, выражало снисходительное неодобрение. Он олицетворял собой незыблемую власть семьи — финансовую, социальную, ту, от которой нельзя просто уйти, хлопнув дверью.

— Люсиль, — голос матери прозвучал так же ровно и холодно, как блеск её броши. В нём не было ни радости, ни удивления. Только констатация факта.

— Мама. Дядя Альбрехт, — я поставила ступку на стол. Две воды внутри меня мгновенно пришли в движение. Одна, ледяная и привычная — вода Люсиль-аристократки — заставила выпрямить спину, сжать губы и приготовиться к обороне. Другая, спокойная и глубокая — вода Алёны-травницы — шепнула: «Дыши. Это просто люди. Они в твоём доме».

— Весьма… колоритно, — протянул дядя, обводя лавку взглядом, каким осматривают конюшню перед покупкой лошади. — Твой маленький эксперимент, я погляжу, продолжается.

— Это не эксперимент, дядя. Это моя работа, — поправила я. Мой голос прозвучал тише, чем я ожидала, но твёрдо.

Мать проигнорировала мои слова. Её взгляд упал на Эмиля, который застыл у входа в теплицу, прижимая к груди пучок мяты.

— А это, я полагаю, твой… персонал? — в слове «персонал» было столько презрения, будто она говорила о тараканах.

— Это Эмиль, мой помощник и ученик, — представила я его, намеренно подчеркнув статус. — Эмиль, это баронесса фон Эльбринг и граф Альбрехт.

Эмиль неуклюже поклонился, рассыпав несколько листочков мяты. Его лицо пылало.

— Мы пришли не для светских бесед, Люсиль, — отрезала мать, делая шаг внутрь. Она не села на предложенный мной стул, предпочитая стоять, возвышаясь надо мной и моим скромным прилавком. — Мы пришли положить конец этому… недоразумению.

— Я не понимаю, о чём вы, — сказала я, хотя понимала всё до последнего слова.

— Не притворяйся, дитя моё, — вмешался дядя, его голос стал ниже и весомее. — Слухи доходят и до столицы. «Лавка травницы», «подписные зелья», публичные демонстрации в Академии… Ты позоришь имя фон Эльбринг. Мы веками создавали репутацию учёных, алхимиков, советников короны. А ты… ты торгуешь чаем от бессонницы для швей и грузчиков.