Книга Лавка Люсиль: зелья и пророчества, страница 72 – Ольга ХЕ

— Сносно, — сказал он и снял очки, будто вытирая невидимую пыль. — Дальше — цифры. Лиса — домой. И — спать.

— Спасибо, — сказала я. Не потому, что так положено, а потому что я правда была благодарна. За холод. За жёсткость. За честное «нет» моей поэзии. Я не отказывалась от неё. Я училась ставить ей границы, как поставила — в оранжерее — «не лгать».

Он обернулся у двери.

— Выбирай слова, — сказал он напоследок. — Слова — зеркала. Чем ровнее, тем яснее увидишь в них цифры. И — да, — он на секунду позволил себе улыбку, — иногда — на краю — можно и песню. Но в приложении.

Он исчез. Тиканье часов в шкафу на секунду стало громче, потом — ровнее. Я собрала листы. На обложке — новое, холодное название было моим союзником, а не врагом. Я знала, как это читать вслух у Совета, как отвечать на вопросы «Пруффа», как показать Ине «ограничения», и как выдержать укоризненный взгляд Мирейны, когда она увидит слово «симбиотическая» в заключении — ровно там, где ей придется уже молчать.

На улицу я вышла с пакетом, в котором лежало не «моё детище», а инструмент. Эмиль встретил меня у двери «Тихого Корня» с подносом — хлеб и яйца. Мандрагора выглянула, оценила мой вид и сказала:

— Пахнешь мелом и чужими очками. Наконец‑то.

— Это запах диплома, — ответила я. — Ничего. К вечеру снова будем пахнуть мятой.

И — да — вечером я правда пахла мятой. Но между — успела отнести «введение» и «методы» Кранцу, отправить «дыхание» де Винтеру и узнать от Ины, что мой заголовок прошёл: «холодно, как ледник. Пройдёт». Под ледником — жила вода. И эта вода училась говорить на языке цифр.

Утро началось с бегуна. Не мальчишки с пекарни и не городского рассыльного — человеком из отдела: короткая стрижка, серый плащ, туфли без каблука, чтобы не звучали. Он не стал входить в лавку — поймал меня у двери, пока я выносила на ступеньки таз с чистой водой для мытья пола.

— Валерьян де Винтер просит вас немедленно, — сказал он не громко. — Лавровая, шесть. Картотека.

Лавровая ударила в грудь как словом, так и запахом: Тесс вчера назвала эту улицу. Два дня. Он вынужден был играть на опережение.

— Эмиль, — окликнула я через плечо, — «первая линия» на тебе. Блик — с ним.

Эмиль кивнул из-под таблички «В оранжерее не лгут». Он не спросил «когда вернётесь» — он уже умел слышать, когда «неизвестно».

В карете мы ехали молча. Город ещё зевал после ночи, дворники гнали воду с мостовой широкими метлами, на углах корчилось утреннее солнце. Февер сверялся с блокнотом, не отрывая взгляда: список постов, периметр, запасные пути отхода. Де Винтер держал футляр на коленях, как готовую к вскрытию рану.

— Источники? — спросила я, когда колёса подпрыгнули на плохо залатанной яме.

— Три, — коротко ответил он. — Независимые. Сети, — «Тени» передали отметины — поездная мелочь: левый завиток на карнизе, сложенная в определённый «ласточкин хвост» записка на бочке у подворотни, и — самое неприятное — звонок по «Голосу» с одноразовой пластины, — он бросил на меня взгляд, как нож: проверял, пойму ли.

— Чей? — спросила я, хотя ответ знала.

— Не твой, — сухо сказал он. — Но наш. Изъятый. Значит, у них есть копии. Или ключи. Или руки в карманах у людей, которые должны их носить.

— Значит, у них есть «мы», — отозвалась я. — И они знают, как мы слушаем.