Книга Лавка Люсиль: зелья и пророчества, страница 75 – Ольга ХЕ

Он молчал. Ему больно было слышать от меня, что у меня уже есть слово «завтра». Его «сегодня» только что укусили.

— Но если вы ожидаете, что я «не буду говорить» до тех пор, пока не наши инструменты не скажут «да», — продолжила я, — я не смогу. Я — не инструмент. Я — странный датчик, которого у вас нет. И да, — честно, по договору с Бликом, — я ошибаюсь. Если вы готовы выкинуть мои ошибки — выкидывайте. Но если вы будете выкидывать и мои «срабатывания» — вам придётся сшить себе нового «оператора».

— Мне не нужен новый, — мимоходом сказал он, и это было почти признанием. В том, что я здесь дописана в его «кейс» чужим шрифтом.

Трение было не о словах. Оно было о доверии. Он привык, что доверяет протоколу. Я привыкла, что доверяю тишине. И обе наши системы нас только что обманули.

— Вечером прикинешь «сухой ноль» — на листе, — сказал он наконец. — К восьми — у меня на столе. Завтра — проверим. Но, мадемуазель фон Эльбринг, — взгляд его стал острым, — ещё одна такая «Лавровая», и я вас выведу из поля. Я не могу позволить отделу бегать за вашими метафорами, когда в городе исчезают якоря.

— Ещё один такой «Резервуар», — ответила я в той же плоскости, — и я перестану вас звать, когда слышу «не то». Мы оба проиграем. Вы — дела. Я — людей.

Мы развернулись в разные стороны — буквально и по смыслу. Это не была ссора. Это был сдвиг плит. На секунду мне показалось, что между нами проходит тонкая белая нить — как на занавеске у Тесс. Её можно потянуть — чтобы разорвать. Или завязать узел.

В «Тихом Корне» пахло травлением и мылом. Эмиль встретил меня вопросом глазами. Я покачала головой: «Он ушёл». Он кивнул: он уже понимал, как бывает.

— «Сухой ноль», — сказала я, входя в оранжерею. — Давай писать.

Блик шевельнул листочком — короткий жест: «Здесь — не лгут». Я села на корточки у серебряного папоротника, провела пальцем по его «ничто».

— Отличительные признаки поддельного «немого», — диктовала я, а Эмиль записывал ровным почерком:

— «Резкий фронт» при переходе — эффект стеклянного колпака: пыль на границе не «тянет» хвост, а «зависает» стеной.

— «Запаховая стенка»: капля тимьянового масла на границе — в настоящем «минусе» уходит под углом, в «капсуле» — остаётся «на месте» как на стекле.

— «Отзвук на листе»: у живой «тишины» лунный шалфей перестаёт «звенеть», у заводской — не реагирует, но «блик» на воде дрожит.

— «Температура воздуха»: «капсула» холодит как металл, «текучка» — как сквозняк.

— «Насекомые»: в «капсуле» муха падает резко, в «текучке» — садится и «ползёт», как в тягучем сиропе.

— Приложение: — добавил Эмиль сам, — «обучение поля»: пять минут, семь человек, пять капель тимьяна, два листа шалфея. Без слов — смотреть. Они выучат.

— И — «Тихий порошок», — сказала я тише. — Мы ещё не тестировали «на людях». Но на ящике — можем.

К вечеру записка ушла к де Винтеру — по рукам, которым я доверяла. Без «симбиотических». Как он любит: сухо, ровно, с маркерами. Я приложила лист с мелом из лаборатории: «дыхание», «ритм», «виброметр». И — крошечную строку, которую позволил Эйзенбранд: «Образ полезен — в педагогике».

Ответ пришёл быстро. Маленькая бумажка, тонкая, как нерв:

«Принято. Разнесу по постам. Завтра, 7:00, Лённая, 3. Без прессы. — В».

Я положила бумажку под камертон. Он стал теплее. Не потому что бумага — от того, что внутри меня две воды перестали кипеть и легли. Трение не исчезло. Но линия — не порвалась.