Книга Лавка Люсиль: зелья и пророчества, страница 77 – Ольга ХЕ

— Чего? — спросила я.

Он смотрел на чайник, не на меня, как будто там был протокол. И всё же говорил мне.

— Терять контроль, — просто. — Всегда. Везде. С тех пор, как я в девятнадцать… — голос сел, он прочистил горло, — в девятнадцать поверил «интуиции» свидетеля. Она плакала. Говорила «по чести». Я — не проверил второе окно. Мне казалось бесчеловечным ломать чужую комнату только потому, что моя рука хотела влево, а не вправо. В окне сидел мальчишка. Он вылез. Его сбила карета. Он умер. — Он произнёс это без театра, сухо, как «дата/факт». — Не я его сбил. Но я выстроил игру так, чтобы все фигуры были «правильными». И больше никогда не играю «на удачу». Я считаю шаги. Я укладываю в ящики. Я люблю железо, потому что оно не плачет.

В его голосе не было исповеди. Там была точная формула боли: «если/то». И хватило на один вдох — молчать.

— А когда встречаете того, кто ненавидит железо, — сказала я тихо, — вы хотите закрыть его в ящике. Даже если он — я.

— Я хочу, чтобы вы были повторимы, — честно сказал он. — Я хочу, чтобы моим людям не приходилось слушать вашу… — он поморщился, подбирая слово, не обидное, — «дрожь», когда по городу идут люди с «немым». Я… — он сжал пальцы, — я не доверяю «кажется». Я доверяю «есть». Потому что когда «кажется» было сильнее «есть» — умер мальчик.

Мы молчали. Воздух был тёплый и пах тимьяном. Мандрагора шепнула с края: «Продолжай». Не ему. Мне.

— Я, — сказала я, — боюсь быть нужной.

Он поднял взгляд — медленно, как поднимают крышку со скобой.

— Не «нужной вещью». «Нужной» — человеку. Миру. Департаменту. Семье. — Я разделяла, чтобы не утонуть. — Когда тебя «нужно», тебя берут и тянут. «У нас — война. У нас — план. У нас — судьба семьи». Ты — инструмент. Тебя точат и ломают. А если сломается — покупают новый. Пока я была «нужной» семье — я была той, которую кадили, пока она приносила результаты, и задыхали, когда она шла своим шагом. Когда меня «нужен» Департамент — я боюсь, что снова перестану быть «Люсиль» и стану «единицей». Даже «первой линии». — Я улыбнулась одной половиной рта: Эмиль — тут рядом. — И да, — честно, как мы здесь умеем, — я боюсь, что вы, Валерьян, один день скажете: «Мне нужна ваша тишина», — а потом возьмёте и скажете: «Теперь это — наше». И меня — тоже.

Он не отпрянул. Не оправдался. Просто кивнул. Как человек, который знает цену глаголу «взять».

— И вы — правы, — добавила я, и листья рядом словно облегчённо выдохнули: правда не кусает. — Когда я говорю «пахнет железом», я не всегда могу обернуть это в цифры. И поэтому страшно быть «нужной»: ведь «нужно» хотят «точно». А я — живой инструмент. И ломаюсь.

— И вы — правы, — отозвался он, и это было зеркало. — Когда я говорю «источники три», я не всегда могу услышать вашу «рябь». И поэтому страшно терять контроль: ведь контроль требует «тише». А вы — живой датчик. И… — он оглядел оранжерею, — и у вас здесь табличка. «Не лгать».

Он протянул руку к табличке — не дотронулся, показал знак уважения, как к чужому богу.

— Хорошо, — сказал он после короткой паузы, как договариваются на мосту. — Договор. Без «даров» и «чудес». Стандарт. Когда я «за гранью», — он использовал мои слова, отдавая мне право их толковать, — я говорю: «перебор». Вы — делаете дыхание. Я — делаю шаг назад. И — не ломаю вашу дверь. Когда вы боитесь «быть нужной», вы говорите: «я — не инструмент». И мы — останавливаем операцию, если нет жизней на кону. Или зовём третьего. Ина. Февер. Бумагу.